Шёпот в темноте: Зализывая шрамы

В спальне мальчиков Слизерина было непривычно тихо. Минхо наложил на балдахин кровати такие мощные заглушающие, что снаружи не пробился бы даже взрыв бомбарды. Здесь, в слабом мерцании магических свечей, всё напускное величие альфы окончательно рассыпалось.

Джисон сидел на краю постели, всё ещё отстранённый, со сцепленными на коленях пальцами. Минхо опустился перед ним на ковёр — не по приказу, а по велению собственного вывернутого наизнанку сердца.

— Хани… — тихо позвал Минхо, протягивая руку, но замирая в паре сантиметров от колена омеги, боясь, что тот отшатнётся. — Позволь мне… Позволь просто прикоснуться.

Джисон едва заметно кивнул. Минхо осторожно, почти невесомо, положил ладони на его бёдра. Его пальцы подрагивали. Он медленно потянулся к воротнику рубашки Джисона и расстегнул верхние пуговицы, обнажая шею.

Вид багровых, подсохших укусов, которые он оставил в порыве ярости, заставил Минхо зажмуриться от острой боли в груди.— Блять, что я наделал… — прошептал он, касаясь губами самого края отметины. — Я вёл себя как ебаное животное. Прости меня, маленькая птица. Прости за каждую каплю боли.

Он достал из прикроватной тумбочки баночку с мазью из целебных трав, которую втихаря стащил у мадам Помфри. Кончиками пальцев он начал втирать прохладный состав в воспалённую кожу Хана. Его движения были такими нежными, будто он касался крыла бабочки, а не шеи самого сильного омеги, которого знал.

— Знаешь, что самое хреновое, хён? — голос Джисона прозвучал надломленно. — Мне не было больно от укусов. Мне было больно от того, что ты перестал видеть во мне человека. Ты видел во мне свою вещь. А потом — просто способ развлечься, когда заигрывал с той девчонкой.

Минхо замер, уткнувшись лбом в ключицу Джисона.— Я знаю. Я конченый мудак. Я так боялся, что ты сорвёшься с моего крючка, что сам этот крючок вогнал тебе под рёбра. Я клянусь, Хани… больше никакой боли. Только если ты сам этого захочешь.

Минхо поднял голову, и их взгляды встретились. В глазах альфы было столько преданности, переходящей в одержимость, что у Джисона перехватило дыхание. Лино начал покрывать его лицо, глаза, нос крошечными, почти благоговейными поцелуями.

— Ты не вещь, — шептал Минхо между поцелуями. — Ты — мой грёбаный центр мира. Моё спасение. Мой единственный повод оставаться человеком в этом блядском Хогвартсе.

Джисон наконец расслабился, запуская пальцы в тёмные волосы Минхо и притягивая его ближе.— Обещай мне, — выдохнул он в губы альфы. — Никаких больше проверок. Если я с тобой — я с тобой до конца. Даже если я не звеню колокольчиком на весь замок.

— Клянусь, — выдохнул Минхо, накрывая его губы своими.

На этот раз в поцелуе не было ярости или желания подчинить. Это было долгое, тягучее извинение. Минхо бережно уложил Джисона на подушки, нависая сверху, но не придавливая весом. Он целовал его плечи, осторожно обходя свежие раны, зализывая их своим теплом, пока Джисон не начал тихо, по-настоящему сладко стонать, вплетаясь ногами в бёдра своего альфы.

В эту ночь в подземельях было тихо. Никакого звона. Только прерывистое дыхание и шёпот обещаний, которые нарушить будет дороже, чем умереть.