3. Горячий поцелуй

12:18 Ли Феликс & Хван Хёнджин

Хёнджин немного опоздал — тирамису в кофейне не оказалось, и пришлось идти в магазин за углом. По дороге он успел замёрзнуть, пальцы окоченели, дыхание превращалось в пар, но стоило войти в кофейню — тёплый воздух будто обнял его, по коже пробежали мурашки.Запах кофе, карамели и чего-то сладкого висел в воздухе.

Бармен быстро приготовил два какао. Хёнджин поднялся по ступенькам, держа поднос с чашками и десертом — но Феликса на своём месте не оказалось. Он остановился.— Он что, ушёл?.. — тихо прошептал, чувствуя странный укол в груди.

В тот момент раздался лёгкий шорох между книжных полок.Хёнджин повернул голову — и увидел Феликса, который, стоя на цыпочках, тянулся за книгой на самой верхней полке.Книга сорвалась и с глухим «тук» прилетела ему прямо в голову.

— Ай... — сморщился Феликс, потирая место удара, растерянно глядя на книгу у ног.Хёнджин хмыкнул, улыбнувшись.— Аккуратнее, — мягко сказал он, ставя поднос на ближайший столик.

Феликс поднял на него взгляд — тёплый, чуть растерянный.Хёнджин подошёл, провёл рукой по его волосам.— Больно?Феликс покачал головой и отвёл взгляд вниз.

Хёнджин посмотрел туда же — на яркую обложку книги.— «Трепет сердец»? — прочитал он название, удивлённо приподняв бровь.— Обожаю эту книгу, — улыбнулся Феликс, поправив выбившуюся прядь.

Хёнджин разглядел обложку — двое парней, один с чёрными волосами, другой выше и сильнее. Мятный фон, узоры из листьев, крошечные буквы имени автора. Он провёл пальцем по строчкам и перелистнул несколько страниц.— Так это комикс, — хмыкнул.Феликс тихо засмеялся, опустив глаза.— Путаю комиксы с книгами, прости. — Он пожал плечами. — А ты читаешь книги?

Хёнджин поднял на него взгляд.— Конечно. Но я больше люблю классику.— Правда? — оживился Феликс. — А музыку? Тоже классику слушаешь?

Хёнджин чуть задумался, поднимая взгляд к потолку.— В основном да. Но люблю и старые записи — Элвис Пресли, Стив Лейси, Chase Atlantic, Рэй Чарльз... — Он слегка улыбнулся. — Потом, может, ещё вспомню.

Феликс буквально светился, словно услышал имена из волшебной сказки.— Такие люди обычно любят танцевать!

Хёнджин чуть удивился. Он действительно любил — когда-то. Но не умел. Не решался. Последний раз он танцевал в девять лет, с мамой.Он помнил: её ладонь в его ладони, мягкий свет из окна, старый проигрыватель. Он постоянно наступал ей на ноги, а она лишь смеялась, не отстраняясь.Её платье кружилось вокруг него, будто облако.

Мама была балериной. Настоящей.Ночами она включала старую пластинку, и в комнате, освещённой серебром луны, двигалась — плавно, будто в воде.Но после его девятого дня рождения комната закрылась.Балетки остались пылиться на столике, пластинки в коробке — забытые.С тех пор он не танцевал.

И вот теперь, спустя шестнадцать лет, рядом с этим улыбающимся, тёплым, почти светящимся мальчиком, ему вдруг до боли захотелось снова танцевать.

— Хёнджин? — мягко позвал Феликс, словно вытаскивая его из прошлого.— Я... когда-то любил танцевать, — тихо ответил он.— А сейчас? — спросил Феликс, теребя край джемпера.— Раньше — нет. Не хотел даже думать об этом. Но сейчас... — он посмотрел прямо в его глаза. — Сейчас мне захотелось потанцевать с тобой.

Феликс покраснел, но не отвёл взгляда.— В снежном городе есть старый зал, — прошептал он. — С проигрывателем. Я там работаю... если хочешь, можем пойти туда.

— Работаешь? — удивился Хёнджин. — Кем?— Я учу детей фигурному катанию. Я... фигурист.

Хёнджин на мгновение забыл, как дышать.— Поэтому ты любишь зиму?— Угадал, — улыбнулся Феликс, чуть смутившись.

Хёнджин осторожно взял его холодные пальцы.— У тебя руки ледяные.— Они всегда такие, — засмеялся Феликс.

Хёнджин вытащил из кармана кожаные перчатки. Осторожно надел одну на руку Феликса, потом вторую. Перчатки были немного велики, но тепло почти мгновенно согрело кожу.Он чуть спустил край и поцеловал запястье.— Выпей какао, и пойдём в снежный парк.

Феликс лишь кивнул. Губы дрожали от того, что хотелось сказать, но слова не выходили.

Человек, которому оставалось меньше суток жизни, согрел сердце посредника смерти — того, кто должен был поднести ему смерть на серебряном подносе, но не осмелился снять крышку.

В жизни, где отпущено восемнадцать лет на детство, двадцать на карьеру, десять на смерть и два — на глупости, остаётся пятьдесят для любви.И иногда — всего один день.Лишь один день, чтобы полюбить.И, может быть, этот день принадлежал Феликсу и его посланнику смерти.

⸻

13:26 Ли Минхо

Кофейня уже выдыхалась к полудню. Минхо весь день мотался между столиками, разливал кофе, протирал стойку, ловил падающие стаканы. А Джисон сидел за угловым столиком, не притронувшись к еде. Смотрел то в окно, то в телефон, то снова — на Минхо.

Когда смена закончилась, Минхо буквально рухнул рядом с ним.— О боже, — простонал он, растягивая спину.— Ты же атеист, — хмыкнул Джисон. — Видимо, это и есть божья кара.

Минхо поднял голову, глядя на него с полусерьёзным выражением.— Можно без карающих богов, пожалуйста.— А как насчёт... — Джисон прищурился. — Девственника?

Минхо подпрыгнул на месте, глаза распахнулись, уши вспыхнули.Джисон заржал на всю кофейню.— Не смешно, — буркнул Минхо.— Очень даже смешно! — смеялся Джисон, пряча лицо в ладонях.

Минхо закатил глаза, но, глядя на его смех, сам невольно улыбнулся. Что-то мягкое расправилось внутри — будто впервые за день он выдохнул.

— Ты до жути занудный, — сказал Джисон, вытирая слёзы от смеха.— А ты до жути пессимистичный, — парировал Минхо.— Я? Да я самый энергичный и... — Джисон задумался.— Ахуенный? — подсказал Минхо, приподняв бровь.— Во! Именно! — Джисон довольно улыбнулся.

— До депрессии был? — вдруг спросил Минхо, глядя ему прямо в глаза.Смех оборвался. Джисон отвёл взгляд.— Был.

Он взял вилку и наконец отломил кусочек чизкейка. Минхо наблюдал, как тот жует, щёки чуть надуваются. На секунду ему стало... тепло. Почти домашне.

— Хочешь, разогрею тебе кофе? — спросил он.— А можно? — Джисон приподнял брови.— Конечно.

Пока чашки грелись в микроволновке, Минхо стоял, скрестив руки.«Ему бы пошёл синий. И ногти покрасить. Был бы идеальный эмо», — подумал он с улыбкой.

Кофе зазвенел, он вынул чашки и поставил их перед Джисоном.— А ты почему не ешь? — спросил тот.— Я не голо... — начал Минхо, но не успел договорить.— Так этот пудинг и какао — твои.

Минхо удивлённо замер.— Мои?— Угу.

Ему стало странно. Никто никогда его не угощал. Всегда наоборот — он платил, он звал, он закрывал счёт.— Меня никогда не угощали, — тихо сказал он.

Джисон улыбнулся.— Значит, я буду первым.

Минхо не удержался от улыбки. На щеке Джисона остался след крема. Он протянул салфетку и мягко вытер его.— Спасибо.

— За что? — растерянно пробормотал Джисон, чувствуя, как горят уши.Минхо чуть дольше, чем нужно, держал руку у его лица.— У тебя покраснело лицо... не заболел?— Нет! — Джисон поспешно отвёл взгляд.

Минхо, не отводя рук, наклонился ближе. Его пальцы были тёплыми, ладони — надёжными.— Ты горишь, — прошептал он.

А потом — просто поцеловал его в лоб.Быстро, почти невесомо.Джисон замер. Сердце сбилось с ритма.

Минхо отстранился и улыбнулся уголком губ.— Странно. Температуры нет. Значит, просто вспыхнул.