VI

Хан очнулся от ощущения холода.

Не резкого. Не болезненного. Скорее странного, чужого.

Он не сразу понял, где находится.

Потолок был белым. Слишком белым.

Запах — стерильный. Тихий гул где-то рядом.

Хан моргнул.

Раз.

Два.

Сознание возвращалось медленно, будто кто-то аккуратно собирал его по кусочкам.

Первое, что он почувствовал — тяжесть в теле.

Руки казались чужими. Ноги — ватными. Голова — пустой.

Он попытался пошевелиться и тихо застонал.

— Хан.

Голос.

Знакомый.

Хан повернул голову.

Минхо.

Он сидел рядом с кроватью.

В той же куртке, что была на нём на крыше. Глаза красные. Под глазами тёмные круги.

Он выглядел так, будто не спал очень долго.

— Ты здесь, — выдохнул Хан.

Голос был хриплым.

Минхо наклонился ближе.

— Я здесь. Я никуда не уйду.

Хан смотрел на него, пытаясь совместить этот образ с тем, что было в его голове последние месяцы.

Тот Минхо, которого он любил, всегда был чуть далёким. Недосягаемым. Как будто существовал за стеклом.

А этот Минхо был реальным.

С живыми глазами. С дрожащими руками. С усталостью, которую невозможно подделать.

— Где я? — прошептал Хан.

— В больнице.

Слова прозвучали спокойно, но Хан увидел, как дёрнулась челюсть Минхо.

Память начала возвращаться рывками.

Крыша. Ветер. Край. Голос Минхо. Рука.

Хан закрыл глаза.

В груди сжалось.

— Я... — он сглотнул. — Я всё испортил.

Минхо резко покачал головой.

— Нет.

— Я напугал тебя.

— Да.

Честно.

Минхо не стал смягчать.

— Но ты не испортил ничего. Ты остался. Это самое важное.

Хан снова открыл глаза.

— Ты злишься?

Минхо задумался.

— Мне страшно. Мне больно. Я растерян. Но я не злюсь на тебя.

Хан почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.

— Почему?

Минхо сжал его руку.

— Потому что ты не хотел умереть. Ты хотел, чтобы боль закончилась. Это разные вещи.

Хан отвернулся.

Слёзы начали собираться сами.

— Я чувствую себя слабым.

Минхо приблизился ещё ближе.

— Слабые не просят помощи. А ты, даже не словами, но всё равно попросил.

Хан хотел что-то сказать.

Не смог.

Слёзы потекли.

Не истерикой.

Тихо.

Минхо не вытирал их.

Он просто был рядом.

Иногда этого достаточно.

Позже пришёл врач.

Говорил спокойно.

Объяснял, что у Хана сильное истощение, признаки депрессии, что ему нужно остаться под наблюдением, что будет подключён психолог.

Хан слушал, но половину слов пропускал мимо.

Ему было стыдно.

Стыд был липким.

Он прилипал к коже.

Он думал:

Я создал всем проблемы.

Когда врач ушёл, Хан тихо сказал:

— Прости.

Минхо посмотрел на него.

— За что?

— За то, что теперь всем придётся со мной возиться.

Минхо сжал губы.

— Ты думаешь, что забота — это наказание?

Хан пожал плечами.

— Я думаю, что я слишком сложный.

Минхо покачал головой.

— Ты живой.

Хан посмотрел на него.

— Это одно и то же?

Минхо не ответил сразу.

Потом сказал:

— Иногда — да.

Хан закрыл глаза.

Впервые за долгое время он позволил себе просто лежать.

Не притворяться. Не шутить. Не быть удобным.

Просто существовать.

В следующие дни Хан почти не говорил.

Ему было тяжело формулировать мысли.

Каждое слово казалось большим.

Слишком большим.

Иногда приходили Чан, Чанбин, Феликс.

Они старались быть осторожными.

Не задавали лишних вопросов.

Просто сидели.

Иногда рассказывали что-то нейтральное.

Иногда молчали.

Хан чувствовал вину.

Огромную.

Но одновременно с этим чувствовал странную теплоту.

Он не исчез.

И мир не развалился.

Наоборот.

Мир почему-то продолжал держать его.

Минхо приходил каждый день.

Иногда сидел и молчал.

Иногда приносил чай.

Иногда читал что-то в телефоне.

Но всегда держал Хана за руку.

Как якорь.

Однажды Хан сказал:

— Ты не обязан здесь быть всё время.

Минхо даже не посмотрел на него.

— Я хочу.

Хан замолчал.

Сердце снова сжалось.

Но теперь не так, как раньше.

Это было другое чувство.

Тихое.

Тёплое.

Не острое.

Через неделю Хану предложили поговорить с психологом.

Он боялся.

Боялся услышать, что с ним что-то безнадёжно не так.

Боялся, что его разберут на части.

Но разговор оказался... странно спокойным.

Его не обвиняли.

Не стыдили.

Его спрашивали.

Как давно он так себя чувствует. Когда начал думать, что он лишний. Что он делает, когда становится особенно тяжело.

Хан отвечал медленно.

Иногда плакал.

Иногда злился.

Но говорил.

И каждый раз после разговора чувствовал себя немного легче.

Не счастливым.

Не исцелённым.

Просто... чуть менее тяжёлым.

Он начал понимать одну вещь.

Он не сломался внезапно.

Он ломался долго.

Тихо.

Годами.

И теперь ему нужно было время, чтобы начать собирать себя обратно.

Однажды вечером Минхо сидел рядом, как обычно.

Хан долго смотрел в потолок.

Потом тихо сказал:

— Ты тогда говорил, что тебе дорог человек... по телефону.

Минхо напрягся.

— Ты слышал?

— Немного.

Тишина.

Хан чувствовал, как сердце начинает биться быстрее.

— Это был я?

Минхо не стал уклоняться.

— Да.

Хан закрыл глаза.

— Тогда почему ты никогда не смотрел на меня так, как я смотрел на тебя?

Минхо выдохнул.

— Потому что я не понимал, что чувствую. И потому что я боюсь разрушать то, что для меня важно.

Хан повернул голову.

— Я для тебя важен?

Минхо посмотрел прямо.

— Очень.

Слёзы снова подступили.

— Но ты меня не любишь.

Это был не вопрос.

Минхо задумался.

— Я не знаю, как назвать то, что я чувствую. Это не такая любовь, как у тебя. Но это и не пустота. Ты в моей жизни не просто так. Ты давно там.

Хан переваривал слова.

Они не были признанием.

Но и отказом тоже.

И, странно, это было нормально.

Раньше Хан цеплялся бы за любую крошку.

Теперь он чувствовал что-то новое.

Желание сначала научиться быть живым.

А не любимым.

— Я не жду, что ты меня полюбишь, — тихо сказал Хан. — Я просто... хочу научиться не ненавидеть себя.

Минхо слегка улыбнулся.

— Это хороший план.

Когда Хана выписали, он боялся возвращаться в общежитие.

Ему казалось, что всё напомнит о худших моментах.

Но оказалось иначе.

Комнаты были теми же.

Но ощущения — другими.

Он знал, что если станет слишком тяжело, он может сказать.

И его услышат.

Это меняло всё.

В первую ночь Хан долго лежал без сна.

Минхо был в соседней комнате.

Хан встал.

Постоял перед дверью.

Потом всё-таки постучал.

Минхо открыл почти сразу.

— Ты в порядке?

Хан покачал головой.

— Можно я просто посижу с тобой?

— Конечно.

Они сидели на полу.

Спина к спине.

Молчали.

И это было безопасно.

Хан понял:

Иногда близость — это не слова. Не признания. Не поцелуи.

Иногда близость — это возможность быть рядом и не притворяться.

Бывали плохие дни.

Хан просыпался с тяжестью.

С мыслью:

Я снова не хочу жить.

Но теперь к этой мысли добавлялась другая:

Я уже проходил это. И остался.

Он начал вести маленький список.

Не дел.

Причин.

Причины остаться.

Минхо, который делает ему чай. Чан, который спрашивает, ел ли он. Музыка, которую он ещё не написал. Смешные видео, которые он хочет показать Феликсу.

Список был глупым.

Простым.

Но работал.

Однажды Минхо сказал:

— Ты знаешь, что ты можешь влюбиться в кого-то ещё?

Хан усмехнулся.

— Знаю. Но пока не хочу.

— Почему?

Хан пожал плечами.

— Я хочу сначала научиться любить себя. Хотя бы чуть-чуть.

Минхо посмотрел на него с чем-то похожим на гордость.

— Это звучит правильно.

Прошло несколько месяцев.

Хан не стал внезапно счастливым.

Он всё ещё боролся.

Иногда падал.

Иногда злился.

Иногда снова думал о крыше.

Но теперь рядом всегда был образ.

Рука Минхо, протянутая к нему.

И мысль:

Я могу попросить помощи.

Это было новым.

Это было страшным.

Но это работало.

Однажды вечером они сидели на крыше.

Не той.

Другой.

Безопасной.

С ограждением.

С пледами.

С горячим какао.

Хан смотрел на город.

Тот же самый.

Но теперь он не казался таким враждебным.

— Странно, — сказал Хан.

— Что?

— Я всё ещё не уверен, что хочу жить всегда.

Минхо не испугался.

— И это нормально.

— Но сегодня я хочу.

Минхо улыбнулся.

— Этого достаточно.

Хан подумал.

И кивнул.

Он всё ещё любил Минхо.

Но теперь эта любовь не была единственным смыслом.

Он учился быть смыслом сам для себя.

Медленно.

Неуверенно.

Но учился.

И, возможно, это было самым большим его достижением.