21

Проснулась я от чужих, негромких, но отчетливых голосов, доносившихся откуда-то из глубины квартиры.Сначала я даже не поняла, где нахожусь и почему всё вокруг кажется таким чужим и знакомым одновременно. За окном пробивался серый, туманный утренний свет.

Я попыталась пошевелиться, но правое плечо тут же отозвалось такой пульсирующей, тупой болью, что у меня перехватило дыхание, а в глазах на секунду потемнело.

События вчерашнего вечера мгновенно, рваными вспышками вернулись в память: сырой воздух у «Метелицы», безумный визг Веры, вороненый ствол, глухой удар в плечо, горячая кровь, впитавшаяся в куртку, и полные ужаса, темные глаза Пети.

Я с трудом проглотила сухой ком в горле и медленно, щурясь от боли, открыла глаза.В квартире отца кто-то ходил. Скрипели старые половицы в коридоре, на кухне негромко, но ритмично гремела посуда, звякали кружки, закипал старый эмалированный чайник. Приподняв голову с жесткой диванной подушки и придерживая рукой забинтованное плечо, я уставилась в открытый дверной проем.На небольшой кухне, залитой тусклым светом, стояли трое: Петя, отец и дядя Шамрай.

Они о чём-то оживленно, но вполголоса разговаривали, склонившись над старым деревянным столом, полностью заваленным какими-то документами, картами и исписанными листами бумаги. Шамрай, как всегда, нервно поправлял рукава, отец сосредоточенно хмурился, а Петя подпирал плечом косяк, скрестив руки на груди.

Первым мое движение заметил Шамрай. Переведя взгляд в зал, он тут же расплылся в широкой улыбке:

— О! — оживился он, давая знать остальным. — Доброе утро, наша хрустальная красавица. Ну как ты?

Петя резко обернулся. Его уставшее, осунувшееся за ночь лицо мгновенно преобразилось, и на нем тут же появилась теплая, облегченная улыбка, хоть в глазах и оставалась затаенная тревога.

— Проснулась наконец, — тихо выдохнул он, делая шаг в мою сторону. — А мы уж думали, ты до вечера придавишь.

Отец тоже отложил бумаги и подошел к дивану, внимательно всматриваясь в мое бледное лицо.

— Как плечо, Катюш? Сильно дергает?

— Живое вроде... — пробормотала я сиплым спросонья голосом и попыталась осторожно, опираясь на левую руку, сесть на диване.

Повязка под футболкой ощущалась тяжелым, тугим панцирем.Шамрай, не откладывая дело в долгий ящик, тут же подошёл ко мне и по-хозяйски опустился на корточки прямо перед диваном.

— Ну-ка покажись, боец.

Я недовольно закатила глаза и слегка отстранилась.

— Да что там смотреть-то? Зашили же вчера, не отвалится.

— Смотреть надо, — строго возразил Шамрай. — Вчера тебя чуть на тот свет не отправили, дурочка. Пару сантиметров левее и пиздец, прости господи.

Он осторожно, едва касаясь, осмотрел белоснежный бинт на моем плече, через который совсем немного проступала розовая сукровица, и сокрушенно покачал головой.

— Эх, Катюха, Катюха...

И неожиданно, абсолютно без предупреждения, его большая, мозолистая ладонь мягко погладила меня по голове, взъерошив растрепанные волосы, точно так же, как он делал это десять лет назад, когда я прибегала к нему в гараж.

— Вечно ты находишь приключения на свою голову. Магнитом тебя к ним тянет.

— Они сами меня находят, дядь Шамрай, — буркнула я, но отталкивать его руку не стала. — Я вообще тихо сидеть хотела.

— Конечно-конечно, — хмыкнул он. — Мы так и поняли.

Петя, стоявшая у меня за спиной, тихо усмехнулся, хотя взгляд его оставался предельно собранным. Я перевела подозрительный взгляд с Шамрая на отца, а затем на Петю. На кухне царила странная, предгрозовая атмосфера.

— Что случилось вообще? Вы чего тут с утра пораньше с бумагами сидите?

Мужчины переглянулись. Быстрый, едва заметный обмен взглядами и по этой молчаливой паузе мне сразу стало всё понятно. Они что-то задумали. Что-то очень крупное и опасное.

— В смысле? — я окончательно нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Вы что замышляете?

Отец тяжело вздохнул, потирая переносицу, и посмотрел на меня с глубокой родительской грустью.

— Нам надо кое-куда съездить, Кать. Буквально на пару часов.

— Куда?

— По делам. Надо закрыть пару вопросов, пока горячо.

— По каким ещё делам?! Назовите нормальный адрес!

Шамрай усмехнулся своей фирменной хитринкой, поднимаясь с корточек.

— По взрослым делам, Катюха. Тебе еще рановато в такие игры играть.

— Очень смешно, дядь Шамрай. Обожаю ваш юмор, — огрызнулась я и сделала резкую попытку подниматься с дивана, скидывая плед.

Плечо тут же отозвалось дикой, простреливающей болью от шеи до самого локтя. В глазах сыпанули искры.

— Ай, да блин...— вырвалось у меня, и я вынужденно застыла, хватаясь за левую руку.

— Сиди! — тут же отрезал Петя, сделав шаг вперед и укладывая ладонь мне на здоровое плечо, удерживая на месте. — Куда ты рыпаешься?

— Я с вами поеду, — выцепила я его взгляд.

— Нет.

— Почему нет?! Я в норме!

— Потому что в тебя вчера, если ты забыла, из огнестрела стреляли! — отчеканил Петя, и в его голосе прорезались привычные металличские нотки. — Ты едва на ногах держишься.

— Ну и что?! Мне теперь в гробу лежать?!

— Катя, — спокойно, но жестко вставил отец.

— Что Катя?! Пап!

— Ты дома остаёшься. И точка. Это не обсуждается.

Я возмущённо посмотрела сначала на Петю, чье лицо превратилось в каменную маску, а потом на отца.

— Пап, ну ты хоть ему скажи! Вы меня тут запереть хотите?!

— Даже не начинай, дочь, — отец сложил руки на груди. — Я только-только тебя нашел и чуть снова не потерял вчера. Ты никуда не идешь.

— Да я нормально себя чувствую! Боль почти прошла!

— Врёшь, — ровно ответил Петя, глядя мне прямо в глаза.

— Не вру!

— Врёшь. Ты бледная как стена и едва дышишь от боли.

Шамрай, наблюдавший за нашей перепалкой у стола, откровенно, во все горло рассмеялся.

— Господи, — ухмыльнулся он, качая головой. — Вся в отца. Такая же упрямая баранина. Один в один!

— Я серьёзно говорю! — я почти перешла на крик. — Вы не можете меня здесь бросить!

— И мы серьёзно, — спокойно и непоколебимо повторил отец.

Я перевела умоляющий и одновременно яростный взгляд на Петю. Тот молча опустился на край дивана рядом со мной. Его движения были плавными, осторожными.

Он мягко, но намертво обхватил мою здоровую ладонь своими горячими пальцами.

— Мы быстро, Кать, — тихо, почти мне на ухо проговорил он. — Туда и обратно.

Я вгляделась в его глаза, пытаясь прочитать то, о чем они молчат.

— Куда именно?

— Разберёмся кое с кем. Окончательно.

Логика мгновенно выстроила цепочку. Кабинет, бумаги, Шамрай, люди Пети за окном...

— С матерью? — напрямую спросила я.Никто из троих мужчин не ответил. Они просто молчали, глядя на меня, и эта тишина была красноречивее любых громких признаний.

— Тогда тем более я еду! — рявкнула я, пытаясь высвободить руку. — Это моя мать! Это мои счета!

— Нет, — сбавив тон, но не сменив позиции, повторил Петя.

— Петь... пожалуйста. Я должна там быть.

— Нет, Кать. Мы не к твоей матери едем.

Я с силой и раздражением выдохнула, откидываясь назад на подушки.

— Вы вообще обнаглели все. За спиной у меня все решаете.

— Возможно, — легко согласился Шамрай, допивая остывший чай из кружки. — Но сегодня ты сидишь дома, пьешь антибиотики и не отсвечиваешь.

— Почему все вокруг командуют мной?! Я вам что, маленькая девочка?!

— Потому что ты раненая маленькая девочка, которая вчера чуть не истекла кровью на моих руках, — жёстко и без тени тепла ответил отец, подзывая Шамрая к дверям.

Петя чуть сжал мою ладонь, привлекая внимание к себе, и осторожно провел большим пальцем по моим костяшкам.

— Отдохни хоть один день, Кать. Пожалуйста. Дай нам все закрыть.

Я недовольно, обиженно поджала губы, отворачиваясь к стене.

— Ненавижу вас всех. Уроды.

— Мы тебя тоже очень любим, Катюха, — хмыкнул Шамрай из коридора, надевая куртку.

— Особенно когда ты молчишь и послушно сидишь на месте, — добавил отец с редкой, едва заметной теплынью в голосе.

Внутри меня вспыхнула волна детского реваншизма. Я левой рукой цапнула с края дивана тяжелую декоративную подушку и со всей дури запустила её прямо в дверной проем.

Шамрай, обладавший реакцией старого волка, ловко поймал её на лету прямо у самого лица, даже не шелохнувшись.И маленькая, темная кухня тут же наполнилась искренним, хриплым мужским смехом. Они смеялись от души, снимая то дикое напряжение, что висело в воздухе последние дни.

Но мне почему-то всё равно было не до смеха. В груди, под перевязанным плечом, сжимался липкий, ледяной комок тревоги. Потому что я всем нутром, каждой клеточкой кожи, сегодня они едут не просто разговаривать. Сегодня они собираются поставить жирную, кровавую точку во всей этой затянувшейся истории. И цена этой точки может оказаться слишком высокой.

Время тянулось мучительно долго, превращая каждую минуту в настоящий ад.

Я уже раз десять успела пройтись из угла в угол по тесной квартире, каждый раз с шипением задевая плечом дверной проем. Два раза ставила эмалированный чайник, который успевал с диким свистом выкипеть, и столько же раз замирала у заиндевевшего окна, высматривая во дворе знакомую машину.

Телевизор в углу комнаты бубнил что-то на фоне, какие-то бесконечные новости и убогие передачи, но я даже не воспринимала, что там говорят. Звук казался далеким, бессмысленным шумом.

Зашитое плечо всё ещё настойчиво, тупо ныло, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как меня выкручивало изнутри. Гораздо сильнее раздражало, уничтожало это проклятое, беспомощное ожидание.

Я в очередной раз посмотрела на старые настенные часы. Стрелка едва переползла деление.

Потом ещё раз.

Потом тяжело, выжженно вздохнула, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу.

— Да где вас носит-то, черт бы вас побрал...

И словно услышав мои слова, в прихожей резко, с глухим стуком хлопнула тяжелая входная дверь.

Я тут же сорвалась с места, забыв про рану, и подбежала к коридору.В квартиру один за другим, тяжело дыша и неся с собой с улицы запах мороза и табака, вошли отец, Петя и дядя Шамрай.Все трое выглядели уставшими. До предела, до исступления уставшими.

На лицах застыла серые тени, костяшки пальцев у Пети были сбиты, а у отца растрепался галстук. Но в этой усталости не было поражения.

Я сразу поняла, произошло что-то масштабное.

— Ну?! — быстро, срывающимся голосом спросила я, переведя взгляд с одного на другого. — Что молчите?!

Никто не ответил сразу. В воздухе висела какая-то особенная, звенящая тишина. Отец, не разуваясь, прошёл сразу на кухню и громко налил себе из-под крана воды в граненый стакан. Шамрай устало, тяжело вздохнув, опустился на табурет прямо в коридоре и расстегнул ворот.

— Да скажет мне кто-нибудь наконец, что там произошло?! — почти выкрикнула я, чувствуя, как нервы окончательно сдают.

Петя подошел ко мне, снял пальто и бросил его на спинку стула. Отец вышел из кухни, на ходу устало потирая переносицу и тяжело дыша.

А Шамрай медленно достал из-за пазухи и с глухим, весомым стуком положил на кухонный стол толстую, потертую кожаную папку на завязках.

— Вот что произошло, Катюха, — хрипло проговорил он.

Я нахмурилась, осторожно приближаясь к столу, словно там лежала не бумага, а взведенная бомба.

— Что это?

— Начало конца, — негромко усмехнулся Шамрай, но в его глазах не было веселья. Только сухая, жестокая удовлетворенность.

Я подошла ближе и дрожащими пальцами развязала тесемки. Открыла папку.Внутри ровными стопками лежали какие-то банковские документы, печати, финансовые выписки, фотографии, сделанные со скрытой камеры, и длинные списки фамилий, многие из которых были мне слишком хорошо знакомы.

Встречались там и люди матери, и городские чиновники, и авторитеты из соседних районов. Но особенно часто на листах мелькала одна фамилия.Вера.Я медленно подняла глаза на мужчин.

— Это её?.. Наша дрянь?— И не только её, — кивнул Шамрай, потирая подбородок. — Мы долго копали. С тех самых пор, как твоя мать решила, что она здесь хозяйка жизни.

— Я ничего не понимаю, — честно сказала я, качая головой. Голова шла кругом. — Откуда всё это? Что вы сделали?

Отец подошел, тяжело оперся руками о стол и сел напротив меня.

— Сегодня мы закрыли вопрос Флоры. Окончательно, Кать.

Я сразу резко повернула голову и посмотрела на Петю.Тот стоял, опираясь о дверной косяк. Встретившись со мной взглядом, он лишь коротко, веско кивнул.

— Всё, Катюх.— В смысле... всё? — переспросила я, не веря своим ушам. — А её пацаны? А стрелки?

— Войны больше нет.

Впервые за все эти адские, бесконечные дни на его обычно строгом, суровом лице появилась нежная, удивительно спокойная улыбка.

Не победная. Не злорадная. Простая, глубокая, человеческая улыбка. Будто огромный, удушающий груз, который он тащил на себе годами, наконец с грохотом свалился с его плеч.

— Шамрай помог поднять кое-какие архивы и прошлые грехи, — продолжил отец, и в его голосе прорезались прежние, сильные нотки. — Очень интересные документы.

— Очень интересные, — с кривым оскалом добавил Шамрай. — Когда люди Флоры увидели эти бумаги и поняли, чем им светит завтрашнее утро, они быстро сообразили, на чьей стороне лучше остаться, если хотят жить. Ее просто сдали. Все ее бригадиры.

Я перевела потрясенный взгляд на Петю.

— И она... она отступила? Просто так?

— У неё выбора не осталось, — тихо ответил Петя. — Без людей и без денег она никто. Ей дали час, чтобы собраться и валить из города. Больше мы о ней не услышим.

Несколько секунд в комнате стояла полная тишина. Я переваривала услышанное, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Группировка, которая кошмарила весь район, рассыпалась за одно утро благодаря пачке бумаги и жесткому нажиму. Потом я осторожно, едва дыша, спросила:

— А мать?..

Улыбка мгновенно исчезла с моего лица, а в груди снова привычно сжался ледяной комок.

Шамрай молча переглянулся с отцом. Воздух в комнате снова стал тяжелым.

— С матерью всё сложнее, Кать, — тяжело выдохнул отец. — Она слишком глубоко пустила корни. За один день её не свалить.

— Но это уже совсем другой разговор, — спокойно и уверенно сказал Петя.Он подошел ближе, опустился на край дивана рядом со мной и накрыл мою здоровую ладонь своей широкой, теплой рукой.

— Теперь у нас есть то, что нужно против неё. Полный расклад на всю её империю. И на то, как Вера по её указке крутила черные схемы.

Я снова опустила взгляд на открытую папку, на листы с печатями.

— То есть... война ещё не закончилась?

— Твоя нет, — честно, без приукрашивания ответил Шамрай, глядя мне прямо в глаза. — С родной матерью воевать это самое паршивое, что может быть.

— Но теперь хотя бы есть шанс закончить её без крови, — мягко вставил отец, глядя на меня с бесконечной любовью и тревогой.

— Или с кровью, — мрачно, сквозь зубы пробормотала я, вспоминая безумный взгляд Веры и вспышку у Метелицы.

— Катя, — сразу строго одёрнул меня отец. — Хватит.

Я только неопределенно пожала здоровым плечом, отводя взгляд.Шамрай коротко усмехнулся, поднялся со стула и громко постучал прокуренным пальцем по кожаной обложке папки.

— Поверь старому дяде Шамраю, девочка. Иногда хорошая папка с правильными документами бьёт куда больно и точнее любого пистолета. От пули можно увернуться. От этого уже нет.

Я посмотрела на эти бумаги.Потом перевела взгляд на отца, который наконец-то был рядом со мной, живой и свободный.

Потом на Петю, чьи пальцы крепко и надежно сжимали мою руку, даруя то самое чувство безопасности, которого у меня не было с самого детства.

И впервые за все эти кошмарные дни я отчетливо, всем нутром поняла одну простую вещь.

Мы ещё не дошли до конца. Впереди был главный, самый тяжелый разговор в моей жизни. Но страх ушел. На его место пришла холодная, звенящая уверенность.Теперь мы наконец начали выигрывать.

Некоторое время мы просто сидели на маленькой, залитой тусклым дневным светом кухне.

Шамрай курил у открытого окна, и сизый сигаретный дым медленно вытягивало в морозную уличную форточку. Отец пил уже третью кружку крепкого, черного кофе подряд, грея зазябшие ладони об обжигающую керамику.

А Петя сидел совсем рядом со мной, чуть касаясь своим плечом моего здорового, и лениво, ритмично крутил в пальцах тяжелую стальную зажигалку. Металлический щелчок крышки раздавался через равные интервалы, успокаивая и заземляя.

В квартире наконец-то царил покой. Настолько глубокий, плотный и тихий, что после всех этих дней сумасшедшего бега, стрельбы и криков он казался непривычным, почти оглушительным.

— Чего притихли-то все, как на поминках? — первым не выдержал Шамрай, выбивая пепел за окно.

— Наслаждаемся моментом, — негромко хмыкнул отец, делая глоток.

— Каким ещё моментом?

— Тем самым, Шамрай. Когда сегодня в нас никто не пытается выстрелить, и телефон не разрывается от хреновых новостей.

— Ну, день-то ещё не закончился, — с лёгкой прохладной иронией заметил Петя, снова щелкнув зажигалкой.Я, не долго думая, под столом слегка пнула его носком по голени.

— Не каркай, а.

Петя даже не вздрогнул. Oн лишь повернул ко мне голову, и угол его губ полз вверх в ленивой, невероятно теплой усмешке.

Шамрай жмурился от дыма, переведя прищуренный взгляд на меня.

— А ты чего такая задумчивая, Кать? Будто не тебя только что из-под пули вытащили, а ты сама весь этот город захватила.

Я покрутила в руках остывающую кружку с чаем, разглядывая чаинки на дне.

— Не знаю, дядь Шамрай. Просто так.

— Врёшь ведь.

— Да правда не знаю...

На самом деле, конечно, знала. Просто не хотела озвучивать это вслух, чтобы не разрушать ту хрупкую, едва уловимую гармонию, которая только-только установилась между нами.

Отец был здесь. Нашёлся. Остался жив, невредим, сидел напротив и впервые за долгие месяцы выглядел просто уставшим человеком, а не загнанным зверем. Петя был рядом, его тепло ощущалось каждой клеточкой тела. Война с бандой Флоры осталась позади, словно дурной сон.

Но где-то под сердцем все равно скреблось неприятное, тягучее чувство. Потому что главная битва, моя личная ещё не завершилась. Мать всё ещё оставалась там, за стенами этой квартиры, со своими деньгами, амбициями и холодным расчетом.

Я до сих пор не могла уложить в голове: как и зачем она довела все до этой грани? Почему между нами образовалась эта пропасть?

Отец, видимо, прочитал всё это по моим глазам, он всегда умел видеть меня насквозь.

— Не забивай голову раньше времени, Кать, — тихо произнес он.

Я подняла на него глаза, чуть поджав губы.

— Легко тебе говорить, пап.

— Нет, родная. Поверь, совсем не легко, — он вздохнул, тяжело поставил кружку на стол и посмотрел на меня с бесконечной родительской нежностью. — Просто иногда некоторые битвы заканчиваются не сразу. Им нужно время.

Шамрай выкинул бычок и согласно кивнул:

— Дело говорит. Сначала разберёмся с одной проблемой, потом с другой. Никуда твоя мамаша от нас не денется. Теперь инициатива у нас.

— Вот именно, — поддержал его Петя.И совсем естественно, повинуясь какому-то внутреннему порыву, он обнял меня за плечи и слегка притянул к себе, защищая от всего мира.

Только вот он забыл про забинтованное плечо. Я тут же нахмурилась и зашипела сквозь зубы:

— Ай! Петь!

— Извини, извини, — тут же ослабил хватку он, но руку с моей талии так и не убрал.

— Больно вообще-то. Там швы свежие!

— Помню я, помню, — пробормотал он, осторожно гладя меня пальцами по боку.Я наигранно закатила глаза, хотя внутри всё трепетало от его близости.

Шамрай, наблюдая за этой ценой из угла, коротко и сочно фыркнул:

— Господи, молодёжь... Сердечные драмы на фоне криминала.

Я сразу победоносно вскинула подбородок:

— Вообще-то это мой официальный муж, дядя Шамрай! Имеет полное право прижимать!

— Да знаю я, знаю, — усмехнулся старый волк, опираясь о подоконник. — Всё равно для меня вы сопляки зелёные.

Петя от моих слов ухмыльнулся ещё шире, в его глазах блеснул настоящий, мальчишеский азарт. Он перехватил мою здоровую ладонь под столом и крепче, надежнее сплёл свои пальцы с моими.

— Слышал, Миша? — кивнул он отцу. — Муж.

— Слышу-слышу, — улыбнулся отец.

— Муж, между прочим. Со статусом, — подмигнул мне Петя.

— Ты смотри, не зазнавайся особо, а то быстро статус поменяю, — шёпотом остудила его я, хотя сама не могла сдержать улыбки.

Отец только покачал головой, глядя на нас с той особой, тихой грустью и радостью, которая бывает только у родителей, видящих, что их ребёнок наконец в безопасности.

Шамрай несколько секунд молча переводил взгляд с меня на Петю, а потом неожиданно, без привычной подколки, спросил:

— Я вот одного до сих пор не пойму. Вы же из абсолютно разных миров. Как вы вообще познакомились-то? Как вас сопоставило?

Мы с Петей одновременно переглянулись. В памяти мгновенно пронеслись сотни кадров: случайные встречи, ночные дороги, его жесткий взгляд, мои попытки вырваться, первые искры, опасности, которые спаивали нас сильнее любого клея.

— Долгая история, Шамрай, — коротко хмыкнул Петя, и в его голосе проскользнула ностальгия.

— Очень долгая, — подтвердила я, чувствуя, как шершавая ладонь Пети согревает мои пальцы. — И местами очень сумасшедшая.

— А всё равно интересно, — не отступал Шамрай.

Я невольно улыбнулась свои мыслям. Если бы кто-то пару лет назад, когда моя жизнь казалась понятной и размеренной, сказал мне, что я буду сидеть вот так, в запятнанной кровью футболке, с зашитым плечом, на старой кухне, а рядом будет сидеть Петя, дерзкий, опасный, но ставший для меня самым родным человеком на свете... Я бы просто рассмеялась этому человеку в лицо и назвала сумасшедшим.

Шамрай, кажется, снова всё понял без слов. Он посмотрел сначала на меня, потом на Петю, затих, а затем негромко сказал:

— Знаете, что я вам скажу, ребятишки?

— Ну? — подал голос Петя.

— А какая разница, как вы познакомились? По пьяни, по косяку или случайно на улице.

Мы оба вопросительно, затаив дыхание, уставились на него.

Шамрай пожал широкими плечами и как-то очень по-доброму усмехнулся:

— Всё равно судьба вас свела. Против этого не попрешь.

На кухне снова стало тихо. Но это была уже совсем другая тишина, мягкая, обволакивающая, в которой не было места страху. Даже отец перестал улыбаться, отложил кружку и внимательно, с глубоким уважением посмотрел на нас с Петей.

— Сколько раз вас эта долбаная жизнь разводила? — тихо, веско продолжал Шамрай. — Сколько раз по разным углам раскидывала, казалось всё, кранты, рассосались?

Я невольно опустила взгляд на наши сцепленные руки. Таких моментов действительно было слишком много. Ссоры, предательства вокруг, глупые ошибки, опасности, когда казалось, что мы больше никогда не увидимся.

— А всё равно здесь сидите. Рука в руке.Петя медленно повернул голову и посмотрел на меня. Я почувствовала этот тяжелый, пристальный, но бесконечно нежный взгляд и подняла глаза, встречаясь с ним. В его потемневших зрачках отражался свет кухонной лампы и... вся его верность.

— Значит, так и должно было быть, — спокойно и подвел итог Шамрай. — И никуда вы друг от друга уже не денитесь.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Слышно было только, как за окном проехала далекая машина и тихо тикают настенные часы.

А потом отец неожиданно тихонько усмехнулся, разрушая магию момента:

— Посмотрите на него... Романтик старый проснулся. Поэтом стал на старости лет.

— Заткнись, Миш, — без обиды буркнул Шамрай, пряча глаза. — Я дело говорю.

— Да сам же начал философию разводить!

Я не выдержала и тихо, искренне рассмеялась. Этот смех отозвался легкой колкостью в плече, но мне было абсолютно всё равно. Петя тихо улыбнулся своей самой свободной улыбкой, наклонился и незаметно для остальных прикоснулся губами к моему виску, после чего ещё крепче переплёл свои пальцы с моими.

И именно сейчас среди этой крошечной обшарпанной кухни, густого запаха дешевого кофе, сигаретного дыма и привычных перепалок самых близких мне людей, я впервые за очень долгое время почувствовала себя абсолютно, безгранично счастливой. И точно поняла: что бы ни ждало нас впереди, мы справимся.