20

Тяжелая кавалькада из трех машин с хрустом затормозила у парадного входа в «Метелицу» ближе к полуночи. Из-под колес летела мелкая дорожная пыль, а в свете фонарей воздух казался липким и сырым.

Я сразу выцепила взглядом массивный представительский седан матери, припаркованный прямо у ступеней. Окна наглухо тонированы, габариты зловеще горят в темноте. Она уже была здесь. Приехала вовремя, минута в минуту, как на совет директоров.

— Приехали, — негромко сказал Петя, с силой крутанув ключ и заглушая двигатель.

На несколько секунд в салоне повисла такая плотная тишина, что было слышно, как остывает мотор. Сзади нервно заёрзала Вера.

Я обернулась. Всю дорогу она сидела молча, вжавшись в угол и не смея пикнуть после того, как ей прилетело у бара, но сейчас было видно, что волнуется она даже больше меня. Нижняя губа у неё мелко дрожала, а взгляд испуганно метался по окнам ресторана.

Петя первым вышел из машины, привычным движением поправляя пальто на широких плечах. Следом из темноты, со стуком захлопывающихся дверей, начали выбираться наши ребята. Серый и остальные пацаны встали плотной группой, демонстративно не убирая рук из карманов.

Я тоже открыла дверь и вышла на прохладный ночной воздух, который сразу немного протрезвил затуманенный паникой мозг.

Возле входа в ресторан уже стояли люди матери. Человек шесть. Серьёзные, каменные лица, дорогие глухие пальто, внимательные, сканирующие взгляды. Они не двигались, но по их позам было понятно: малейший лишний жест с нашей стороны, и начнется бойня. Сразу чувствовалось, что встреча будет напряжённой до предела.

— Пошли, — коротко бросил Петя.Он шагнул назад, рванул заднюю дверь и посмотрел на Веру.

— Выходи.

Вера ничего не ответила. Сглотнув, она молча выбралась наружу, кутаясь в воротник и стараясь не смотреть на меня.Мы поднялись по гранитным ступенькам и вошли внутрь.

В большом зале «Метелицы» почти никого не было, мать выкупила или просто закрыла заведение под эту стрелку. Огромное пространство, хрустальные люстры и удушливая, зловещая пустота. Только несколько её личных охранников замерли по углам, как изваяния.

Мать сидела за дальним столом, под мягким светом софита. Как всегда, безупречная, прямая и ледяная.А рядом с ней стоял мой отец.

У меня перехватило дыхание, в груди больно закололо. Я даже остановилась на полпути, едва не забыв, как дышать.Отец выглядел уставшим, сильно осунувшимся, под глазами залегли темные тени, но он был цел и невредим. Живой.

Он тоже увидел меня. На секунду наши взгляды встретились через весь этот огромный пустой зал. В его глазах промелькнула такая дикая, болезненная смесь облегчения и вины, что я поняла — всё это время он переживал не меньше моего.

— Пап... — вырвалось у меня из горла глухим, сорванным шепотом.

Я уже сделала шаг вперёд, готовая побежать к нему, но мать медленно подняла руку ладонью вверх, останавливая меня. Её голос прозвучал как удар хлыста:

— Сначала Вера.

Петя рядом со мной зловеще усмехнулся, поигрывая желваками.

— Всё как договаривались.

Он слегка подтолкнул Веру вперёд. Та, почувствовав свободу, почти сразу сорвалась с места и быстро, едва не теряя туфли, пошла к матери.

— Тётя... — всхлипнула она, теряя остатки своего высокомерия.

Мать тут же поднялась со стула. Обняла её за плечи, укрывая от нас, и сразу отстранила, брезгливо и внимательно осматривая её лицо, разбитую губу и синяк на щеке.

— Всё нормально? — тихо спросила она, и в её голосе впервые за вечер прорезалась ярость.

— Да... — Вера шмыгнула носом, косясь на нас со страхом. Но по её дрожащему голосу было понятно, что нормально далеко не всё.

Только убедившись, что с её драгоценной племянницей действительно ничего непоправимого не произошло, мать подняла тяжелый, обещающий расправу взгляд на нас.

— Теперь твоя очередь.

Я больше не могла ждать ни секунды. Сорвавшись с места, я быстро подошла к отцу и крепко, до хруста в ребрах обняла его за шею. Зарылась носом в его пиджак, который пахал знакомым табаком, и вцепилась пальцами в ткань, словно боялась, что он снова исчезнет.

— Господи... Папа... — шептала я, чувствуя, как по щекам наконец-то покатились горячие слезы.

Он осторожно, чуть подрагивающими руками обнял меня в ответ, прижимая к себе.

— Ну всё, всё, Катюш... Тихо. Живой я.

— Я тебя искала. Всюду искала.

— Знаю, девочка моя.

— Телефон не отвечал, я с ума сходила!

— Знаю. Прости меня. Всё позади.

Я почувствовала, как начинают предательски щипать глаза, а к горлу подкатывает ком бессилия. Отец только ласково погладил меня по волосам, пытаясь успокоить.

— Всё хорошо. Я здесь.

Я немного отстранилась и внимательно, заглядывая в глаза, посмотрела на него.

— Точно? Она ничего с тобой не сделала?

— Точно, Кать. Всё в порядке.

Позади нас Петя, не расслабляясь ни на секунду, внимательно следил за происходящим, держа руку на ремне. А люди матери и наши ребята смотрели друг на друга так, будто были готовы в любой момент устроить кровавую войну прямо посреди этого чертова ресторана. Воздух между ними буквально звенел от напряжения.

Именно поэтому никто из нас не расслаблялся. Ни на миг. Даже несмотря на то, что обмен уже состоялся и все были при своих. Слишком много злости, угроз и невысказанных обид накопилось между всеми нами за последнее время, чтобы этот вечер закончился простым миром.

Мать медленно, с хирургической точностью осматривала Веру.Сначала её взгляд задержался на разбитой, припухшей губе, с которой всё ещё сочилась сукровица.

Потом она скользнула выше, к наливающемуся чернильной синевой синяку на бледной щеке.

Затем её холеные пальцы бесцеремонно перехватили тонкое верино предплечье, заставляя ту поморщиться: из-под рукава пальто показались багровые, отчетливые следы от жесткой хватки на запястье.

С каждой секундой лицо матери становилось всё бледнее, превращаясь в холодную, застывшую маску из белого мрамора. В глазах зажглись опасные, ядовитые искры.

— Это кто сделал? — тихо, почти шепотом спросила она, и от этого шёпота у меня внутри всё невольно сжалось.

Вера ничего не ответила. Она лишь затравленно, исподлобья зыркнула в мою сторону и тут же шмыгнула носом, пряча лицо.

Но этого короткого взгляда матери было более чем достаточно. Всё стало ясно без слов.

Мать медленно отпустила руку племянницы и подняла на меня свои ледяные, колючие глаза.

— Ты совсем охренела, Катя? — в её голосе звенела такая глухая, концентрированная ярость, что воздух в зале, казалось, стал осязаемым.

Я лишь вызывающе вскинула подбородок и зло, издевательски усмехнулась ей прямо в лицо.

— А она, значит, святая у нас? Бедная овечка, пальцем не тронь?

— Я тебя спросила, — мать чеканила каждое слово, подаваясь вперед. — Это ты её так разукрасила?

— А если и я? — выплюнула я, делая шаг навстречу. — Че ты мне сделаешь, а? На ковер вызовешь?

Мать резко, с грохотом отодвинула стул и встала из-за стола, нависая надо мной всем своим авторитетом.

— Ты посмотри на себя. Совсем на бандитку стала похожа. Хабалка из подворотни.

— На себя посмотри сначала! — выкрикнула я, чувствуя, как злость снова затапливает сознание. — В зеркало глянь, бизнесвумен хренова! От тебя за версту гнилью несет!

— Рот закрой, — процедила она сквозь зубы.

— Не хочу! Надоело молчать!

— Катя, — голос матери вдруг стал опасно, мертвенно спокойным, и это было страшнее любого крика. — Ты уже давно перешла все возможные границы. Ты заигралась.

— Правда? — я сделала еще один яростный шаг вперед. — А кто первый начал эту войну? Кто отца спрятал?! Кто мне жизнь ломал годами?!

— Войну начала ты, — припечатала она, сузив глаза. — В тот день, когда связалась с этой грязью.

Я уже дернулась было вперед, готовая вцепиться ей в горло прямо через стол, наплевать на всех её охранников, но в эту же секунду рядом со мной бесшумно, как тень, вырос Петя. Его тяжелая, жесткая ладонь легка мне на плечо, намертво удерживая на месте.

Он спокойно, уверенно протиснулся вперед, закрывая меня собой, и встал ровно между нами.

— Хватит, — глухо, но веско бросил он.Мать медленно перевела свой брезгливый, ненавидящий взгляд на него.

— А ты вообще молчи, — в её голосе сквозило чистое отвращение. — С тобой я позже поговорю. Это всё из-за тебя. Это ты её испортил.

Петя лишь тихо, цинично усмехнулся углом губ, даже не шелохнувшись под её тяжелым взглядом.

— Конечно. Само собой. Во всём и всегда в этой жизни виноват только я. Удобная позиция.

— Ты втянул мою дочь в это дерьмо! — мать почти сорвалась на крик, теряя свою хваленую выдержку. — Ты таскаешь её по своим притонам, учишь бить людей! Она из-за тебя руки в крови пачкает!

— Не надо, — уже гораздо жестче, с явной угрозой в голосе перебил её Петя, и его глаза опасно блеснули в полумраке зала. — Катя взрослая девочка. Она сама принимает решения. И сама решает, за кого ей зубы рвать.

— Да посмотри ты на неё! — мать ткнула в мою сторону дрожащим от ярости пальцем. — Она же на человека уже не похожа! Звереныш дикий!

Внутри меня что-то окончательно лопнуло, и я зло, безумно рассмеялась на весь этот пустой ресторан.

— Зато на тебя всё больше похожа, мамочка! Такая же тварь бездушная становлюсь, видишь?! Твоя школа!

Мать аж побледнела от злости, её губы затряслись, а пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Несколько секунд она просто задыхалась от ярости, не в силах вымолвить ни слова.

— Забирайте своего драгоценного папашу... — наконец выдавила она глухим, надрывным голосом. — И проваливайтесь отсюда. К чертовой матери. Чтобы духу вашего здесь не было.

— С огромным удовольствием, — холодно и сухо ответил Петя

— И чтобы я больше вас в этом городе не видела. Ни тебя, ни её. Вы для меня мертвы.

— Это взаимно, — отрезала я, глядя на неё с презрением.

Петя крепко взял меня за руку, его ладонь была горячей и надежной, и слегка, но настойчиво потянул к выходу.

— Пошли, Кать. Нам здесь больше нечего делать.

Я еще одну долгую, бесконечную секунду смотрела матери прямо в глаза, пытаясь найти там хоть каплю того, что когда-то связывало нас. Но там была только выжженная, мертвая пустыня.

После чего я резко развернулась на каблуках и уверенным шагом направилась к массивным дверям на выход вместе с Петей и отцом, которого наши ребята плотно взяли в кольцо.Позади осталась только тишина и разбитая Вера, а впереди была глухая, опасная ночная темнота. Но мне уже было плевать. Главное отец был со мной.

Мы развернулись и быстрым, рваным шагом направились к массивным стеклянным дверям на выход.Впереди, тяжело ступая, шёл отец, его плечи были сутуло опущены под грузом пережитого. Рядом с ним, контролируя каждый шаг и сканируя темноту холла, двигался Петя. Его рука всё ещё лежала под пальтом, на рукоятке оружия.

Я немного отстала, плетясь чуть позади. Силы резко покидали меня, внутри осталась лишь выжженная, звенящая пустота. Больше всего на свете сейчас хотелось просто вывалиться из этого проклятого ресторана на холодный воздух, сесть в машину, закрыть глаза и навсегда забыть этот кошмарный вечер.Сделав ещё несколько шагов по глянцевому мраморному полу, я вдруг почувствовала, как по затылку побежал липкий, необъяснимый холодок.

Странное, дикое беспокойство парализовало ноги. Словно кто-то невидимый уставился мне прямо в лопатки, прожигая взглядом.Я замедлилась. Шаг. Еще один. Потом и вовсе остановилась посреди огромного пустого вестибюля.И медленно, подчиняясь какому-то животному предчувствию, обернулась назад.

У входа в зал, прямо под неоновыми лучами, стояла Вера. Она выскочила следом за нами, наплевав на приказы матери. Её ухоженное лицо было буквально перекошено от бешеной, нечеловеческой злости, тушь размазалась по щекам вместе со слезами и кровью из разбитой губы, превращая её в безумную фурию.Но самое страшное было в её руке.

В полумраке холла тускло, зловеще блеснул вороненый металл.Сердце мгновенно ухнуло куда-то в пятки, обдав легкие ледяным ужасом. Пистолет. Настоящий, тяжелый ствол в её дрожащих, окровавленных пальцах.

— Чего... — только и успела хрипло выдавить я, так и замерев с полуоткрытым ртом.

Время вокруг словно остановилось, растягиваясь в бесконечную, тягучую секунду.

Вера вскинула оружие обеими руками, навводя мушку прямо мне в грудь. Её голос сорвался на безумный, хриплый визг:

— Ты думала, тебе всё сойдёт с рук?! Сука-а-а!

Грохнул выстрел. Резкий, оглушительный, разорвавший тишину ресторана на куски. Звук срикошетил от мраморных стен и больно ударил по ушам.

Боль пришла далеко не сразу. Сначала не было ничего, кроме оглушительного шока и резкого, жесткого удара, словно меня с разбегу со всей силы толкнули бревном прямо в правое плечо. Сила импульса была такой, что меня буквально закрутило на месте.

А затем пришел огонь. Настоящий, чистый ад. Плечо изнутри обожгло так, будто туда разом плеснули ведро кипящей смолы или прижали раскалённое железо. Ноги мгновенно стали ватными, переставая держать тело. Воздух с застрявшим криком вылетел из моих легких.

Я пошатнулась, теряя равновесие, и мир вокруг опасно накренился.

— КАТЯ! — этот дикий, полный ярости и первобытного страха крик Пети долетел до меня словно сквозь толщу воды.

Я падала назад, но боковым, уплывающим зрением успела увидеть, как Петя в каком-то безумном, неестественном прыжке разворачивается ко мне, на ходу выхватывая свой ствол. Увидела, как отец, шедший впереди, резко, в одну секунду побледнел до синевы, хватаясь за сердце. Увидела, как Серый и наши пацаны с матами рванулись назад, открывая ответный огонь, и холл ресторана заполнился грохотом и искрами.

Но упасть на жесткий мрамор мне не дали. Сильные, жесткие руки Пети подхватили меня под мышки в самый последний момент, прижимая к своей широкой груди.

— Твою мать... Катя! Катюха, держись! — тяжело, прерывисто дышал он мне в макушку.

Я судорожно, теряя координацию, зажала ладонью раненое плечо. Сквозь пальцы тут же толчками хлынула горячая, густая кровь, мгновенно пропитывая куртку и окрашивая одежду в липкий багровый цвет. Крови было слишком много. Меня начало крупно, судорожно трясти от наступающего шока, но сознание я, вопреки всему, не теряла. Каждая клеточка тела стонала от боли.

— Петь... — прошептала я, цепляясь здоровой рукой за его воротник. — Петь, больно...

— Машину к выходу! Живо! Гоните сюда тачку! — рявкнул Петя своим ребятам так, что у меня заложило уши. Его голос срывался на настоящий рык.

Вокруг началась безумная, хаотичная суета. Звуки выстрелов, крики матери где-то на заднем плане, топот тяжелых ботинок, я уже плохо понимала, кто, куда и зачем бежит. В ушах стоял сплошной, давящий гул, а раненое плечо горело так, что перед глазами плыли белые круги.

— Кать, слышишь меня? Девочка моя, посмотри на меня! — отец упал передо мной на колени прямо в кровь, его руки тряслись, когда он осторожно, со слезами на глазах коснулся моего бледного лица.

— Слышу, пап... — выдохнула я вместе со свистом в легких.

— Глаза не закрывай, слышишь?! Смотри на отца! Не смей отключаться!

— Постараюсь...

Отец, несмотря на свой возраст и пережитый стресс, с неожиданной силой подхватил меня на руки, прижимая к себе. Я невольно, со стоном поморщилась от адской вспышки боли в плече и намертво вцепилась здоровыми пальцами в лацканы его пиджака, пачкая их своей кровью.

— Потерпи, родная, потерпи немного. Сейчас, сейчас...

Через несколько секунд нас, прикрывая спинами, пацаны буквально выпихнули на улицу. Петя с размаху распахнул заднюю дверь машины. Вместе с отцом они аккуратно, стараясь не задеть рану, уложили меня на заднее сиденье.

Отец сразу же втиснулся следом, садясь рядом и притягивая мою голову к себе на колени. Петя с грохотом захлокнул дверь, в два шага обежал машину и прыгнул за руль.

Через мгновение двигатель взревел, как раненый зверь. Покрышки со свистом крутанулись по гравию, и машина резко, с пробуксовкой сорвалась с места, вдавливая нас в сиденья.

Отец изо всей силы прижимал свою ладонь к моей ране через лоскуты куртки, пытаясь остановить фонтанирующую кровь. Его руки уже были полностью красными.

— Всё нормально, Катюш. Всё позади. Ты только дыши, слышишь? Дыши глубоко.

— Угу... — я могла только мычать, зубы стучали в бешеном ритме, а к горлу подкатывала тошнота.

— Смотри на меня. На меня смотри.Я с трудом подняла тяжелые, наливающиеся свинцом веки. Отец выглядел бледным как смерть, его губы дрожали. Он был напуган до безумия, не меньше самого Пети, но изо всех сил старался держать лицо ради меня.

Спереди Петя мертвой хваткой вцепился в руль, его костяшки побелели. Машина неслась по ночным улицам, игнорируя светофоры, её швыряло на поворотах.

— Далеко ещё, Петь?! — прокричал отец вперед, едва удерживая меня на крутом вираже.

— Минут пятнадцать! — не оборачиваясь, бросил Петя, врубая третью передачу так, что коробка взвыла.

— Быстрее нельзя?! Она кровью истекает!

— Можно в столб улететь и тут же лечь всем троим! — Петя нервно, со злостью выдохнул сквозь зубы и ещё сильнее утопил педаль газа в пол. Стрелка спидометра поползла вверх. — Только попробуй мне отключиться, Кать! Слышишь?! Я тебе лично потом башку оторву!

Я слабо, едва заметно усмехнулась кончиком губ, чувствуя, как сознание начинает медленно уплывать в приятную серость.

— Потом... поругаешь меня, — тихо прошептала я.

— Обязательно... Живая только будь, дура, — его голос на мгновение дрогнул, выдавая весь тот ужас, что творился у него внутри.

Отец только грустно, с болью покачал головой, продолжая давить на рану. Несмотря на разрывающую тело боль, я всё-таки через силу улыбнулась. Они были со мной. Мои мужчины.

Через бесконечные, тягучие минуты бешеной гонки машина свернула с основной трассы, проскрежетала днищем по неровностям и резко остановилась во дворе дома отца. Петя первым выскочил наружу, буквально вырывая водительскую дверь.

Отец аккуратно, перехватив меня под бедра, помог мне выбраться из душного салона на волю. Ноги меня не держали совсем, голова кружилась. Петя тут же подставил свое плечо, забирая половину моего веса на себя.

— Пошли, Кать, пошли, маленькая, — шептал отец.

— Куда?.. — тупо спросила я, глядя на темный знакомый подъезд.

Наркотический шок проходил, и боль возвращалась с новой, утроенной силой.

— Домой.

— Зачем?.. В больницу надо... — пробормотала я, едва ворочая языком.Отец посмотрел на меня сверху вниз тепло, строго и как на совсем маленькую девчонку, которой снова десять лет и она разбила коленку.

— Никаких больниц, Кать. Мать там нас первыми перехватит. Зашивать тебя сами будем. Потерпи.

Дом отца встретил нас глухой, отрешенной тишиной. Я уже так плохо соображала от болевого шока и хлынувшей в кровь гремучей смеси адреналина, что почти не запомнила, как мы преодолели ступени подъезда и зашли внутрь душной, пахнущей старыми книгами и табаком прихожей. Голова кружилась, перед глазами плыли рваные черные пятна, а веки казались налитыми свинцом.

Помню только, как отец аккуратно, стараясь не тревожить мою правую сторону, усадил меня прямо на кухонный стол под тусклый, дребезжащий свет желтой лампы. Стоило мне коснуться твердой поверхности, как я тут же мучительно зашипела сквозь зубы и инстинктивно дернулась, до белизны в костяшках схватившись левой рукой за искалеченное плечо. Кожа под пальцами была липкой, скользкой и горячей.

— Тихо-тихо, маленькая моя, не вертись, — запричитал отец, его голос дрожал от сдерживаемого ужаса, пока он лихорадочно стягивал с меня остатки разорванной, пропитанной кровью футболки.

— Да как тут тихо... — хрипло выдохнула я, судорожно глотая ртом воздух.

Каждое движение отзывалось внутри такой волной, словно в сустав забивали ржавый гвоздь.

Петя стоял совсем рядом, у самого края стола. Бледный, с потемневшими, почти черными глазами и хищно заострившимися чертами лица. На его лбу проступила напряженная вена. Таким диким, злым и одновременно испуганным я его давно не видела.

— Аптечка где? — спросил Петя.

— В ванной, на верхней полке, — на одном дыхании ответил отец, уже вовсю разрывая на себе ворот рубашки, чтобы дышать было легче.

Петя тут же ушёл, почти сорвав дверь с петель. Через бесконечно долгую минуту он вернулся, неся в руках тяжелую пластиковую коробку с красным крестом.Отец действовал со скоростью профессионального хирурга, хотя руки у него заметно ходили ходуном.

Он в мгновение ока разложил на чистом кухонном полотенце ровные ряды бинтов, медицинские иглы, изогнутые зажимы, какие-то темные пузырьки с антисептиком и тяжелые портновские ножницы.

Я посмотрела на весь этот жуткий арсенал, тускло заблестевший под лампой, и внутри у меня всё похолодело. Хмель и шок окончательно выветрились, уступая место первобытному страху.

— Пап... — жалобно позвала я, глядя на то, как он вдевает плотную шелковую нить в ушко изогнутой иглы.

— Что, родная? — он даже не поднял головы, протирая руки спиртом.

— Ты же пошутил про зашивать? Скажи, что пошутил. Мы же поедем к нормальному врачу?

Отец на секунду замер и наконец поднял на меня тяжелый, полный невыносимой боли взгляд.

— Нет, Кать. В больницу нельзя, перехватят на первой же скорой. Твоя мать не оставит это просто так. Придется здесь.

— Пап... мне страшно.

— Пуля прошла навылет, — глухо вмешался Петя, делая шаг ко мне и перехватывая мою левую ладонь. — Чисто прошла, Кать. Повезло, сосуды и кость не задеты. Но дыра глубокая, шить надо сейчас, пока заражение не пошло.

— А без зашивания... вообще никак? — из глаз у меня брызнули запоздалые, злые слёзы отчаяния.

— Никак, — отрезал отец, поднося к ране обильно смоченный йодом тампон.Я обречённо застонала и откинула голову назад, упираясь затылком в холодную стену.

— Отличный, сука, вечер. Просто лучший.

Петя нервно усмехнулся, но эта бледная улыбка тут же исчезла с его лица, сменившись выражением суровой, предельной концентрации. Он подошёл еще ближе, буквально вжимаясь бедром в кухонный стол, и намертво зажал мою здоровую ладонь в своих огромных, горячих ладонях.

Отец глубоко вздохнул, перекрестился и сделал первый прокол.Мир вокруг меня сузился до размеров этой маленькой хрущевской кухни. Я сидела на стуле, вцепившись пальцами в Петю, и старалась лишний раз даже не дышать, но получалось просто паршиво.

Каждый раз, когда толстая игла с мерзким хрустом проходила через живую, воспаленную кожу, плечо простреливало такой чудовищной, разрывающей болью, что из груди вырывался задушенный хрип.

Я невольно корчилась, выгибая спину, и всё сильнее, до хруста в костях, сжимала пальцы Пети.

А он стоял совсем рядом. Так близко, что я чувствовала кожей его прерывистое, горячее дыхание и запах табака, въевшийся в его кожаную куртку. Петя держал мою ладонь обеими руками, баюкал её, согревал и ни на одну единую секунду не отпускал, заземляя меня, удерживая на грани обморока.

Очередной шов. Игла потянула за собой нить, стягивая края раны. Я резко зажмурилась, из-под век потекли горячие ручьи, а изо рта вырвался жалобный, почти детский плач:

— Петь... Пожалуйста...

Он сразу же поднял голову, заглядывая мне в самое лицо. В его глазах стояло такое дикое, неподдельное страдание, будто эту нить тащили сквозь его собственное сердце.

— Я здесь, Катюха. Смотри на меня. Я здесь, маленькая.

Я просто судорожно кивнула, не разжимая глаз, и ещё сильнее, до судороги в предплечье, сжала его пальцы. Петя осторожно, до безумия бережно погладил мою тыльную сторону ладони своим большим пальцем, делясь со мной своей силой.

— Потерпи немного, Кать. Ещё чуть-чуть осталось. Отец всё делает правильно. Потерпи, моя хорошая.

— Угу... — просипела я, кусая губы до крови, чтобы не закричать на весь дом и не пугать отца.

Отец продолжал работать, его лоб покрылся крупными каплями пота, лицо сделалось серым от напряжения. Он накладывал стежок за стежком, спасая свою дочь. Я честно старалась терпеть, изо всех сил цеплялась за остатки разума.

Но когда плечо в очередной раз обожгло новой, чистой волной адского пламени, я не выдержала и всхлипнула, теряя контроль:

— Петь... Петь, я больше не могу...

Он тут же, не раздумывая, придвинулся вплотную. Его свободная, большая рука осторожно, с невероятной нежностью легка на мое лицо, убирая прилипшие от пота и слез пряди волос со лба.

— Всё хорошо, Кать. Всё хорошо, я с тобой.

— Больно... Господи, как же больно...

— Знаю, знаю, родная.

— Очень больно, Петь... вытащи меня отсюда...

— Знаю, маленькая моя. Потерпи. Смотри на меня.

Я через силу приоткрыла глаза, ловя его взгляд. Петя наклонился и осторожно, почти невесомо прижался губами к моей макушке. От этого простого жеста внутри меня будто что-то немного отпустило, притупляя эту дикую, рвущую сознание боль.

Я снова судорожно сжала его руку. Наверное, уже до синяков, ломая ему пальцы. Но он даже не поморщился, не издал ни звука. Только ещё крепче, надежнее переплёл свои пальцы с моими, образуя неразрывный замок.

— Смотри на меня, Кать. Не закрывай глаза. На меня смотри.

Я подняла взгляд, утыкаясь в его глаза. И в них больше не было той бандитской, ледяной жестокости, которую видели все вокруг. Петя смотрел на меня так спокойно, тепло и с такой безграничной, пугающей нежностью, будто действительно пытался забрать всю эту разрывающую меня боль себе. Перекачать её через наши сжатые руки.

— Вот так. Умница. Держись за меня.

— Не уходи... — умоляюще прошептала я, чувствуя, как сознание снова начинает плыть. — Пожалуйста, не оставляй меня.

Он даже слегка нахмурился от моих слов, и в его взгляде мелькнуло что-то до такой степени надежное, что весь мой страх окончательно отступил.

— Куда я уйду от тебя, дура? Куда я теперь уйду?

— Не знаю...

— Я здесь. Я никуда не уйду, слышишь?

И он снова нежно, бережно поцеловал меня в лоб, задерживая дыхание.Отец на секунду оторвался от раны, посмотрел на нас двоих, тяжело вздохнул, покачал  головой, но ничего не сказал. Лишь молча вернулся к работе, накладывая последние, завершающие швы.

А я... я больше почти не чувствовала, что происходит с моим телом. Я больше не смотрела на окровавленные бинты и иглу в руках отца. Я смотрела только в темные, глубокие глаза Пети, ловя каждое его движение. И каждый раз, когда мир вокруг меня начинал рушиться от очередной вспышки боли, я просто тихо звала его по имени, как единственное спасение.

И каждый раз, без осечки, он отвечал мне одно и то же, крепче сжимая мою ладонь:

— Я здесь, Кать. Я рядом.