Любовь. Это ты

Минхо узнал на следующий день.

Ему позвонила какая-то женщина. Тихая. Вежливая. Сказала, что Хан Джисон найден мёртвым в собственной ванной. Что всё случилось ночью. Сразу после того, как он вернулся из парка.

Минхо не поверил.

Он думал, что это шутка. Самая жестокая шутка в мире. Он ждал, что Хан вот-вот напишет: «Ха-ха, испугался? Я живой, придурок».

Но сообщение не пришло.

Никогда больше не придёт.

Похороны были через три дня.

Минхо не плакал там. Стоял как каменный. Смотрел на гроб, на чужое бледное лицо, на руки, которые теперь не прятались в длинных рукавах. Руки были закрыты - Хана похоронили в той самой серой толстовке. С длинными рукавами. До самых пальцев.

«Даже мёртвый, ты прячешь свои раны», - подумал Минхо.

Люди расходились. Кто-то шептался. Кто-то вытирал слёзы. А Минхо стоял и смотрел.

И только когда все ушли - он упал на колени перед могилой.

Ударился лбом о холодную землю и завыл.

Не красиво. Не тихо. По-звериному. Так, как плачут, когда внутри разрывается что-то главное. То, что держало тебя на этой земле.

- Ты обещал, что не уйдёшь, - прохрипел Минхо в сырую землю. - Ты сказал: «Сегодня - не уйду». А сам ушёл навсегда. Ты врал. Ты всегда врал.

Он бил кулаками по земле. Разбивал костяшки в кровь. Ему было всё равно.

- Я ненавижу тебя, - шептал он. - Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. За то, что не дал мне шанса. За то, что я стоял рядом, а ты всё равно выбрал смерть.

А потом он замолчал.

Потому что понял.

Хан не выбирал смерть. Он просто не мог больше выбирать жизнь. Разница огромная. И от этого было ещё больнее.

Через час пришла мама Хана. Женщина с красными глазами и пустым взглядом. Она молча положила рядом с Минхо старый потёртый рюкзак.

- Это тебе, - сказала она. - Он просил передать. Сказал, что ты поймёшь.

И ушла.

Минхо смотрел на рюкзак.

Тот самый. С оторванной молнией на маленьком кармане. Грязный. Старый. Пахнущий Ханом - тем самым гелем для душа, который Минхо помнил наизусть.

Он открыл его дрожащими руками.

И внутри было...

Не то, что он ожидал.

Никаких грязных пластырей. Никакой крови. Только чистота. Пугающая. Аккуратная. Как будто Хан готовил этот рюкзак специально для него.

Внутри лежали:

Скетчбук. Старый, замусоленный, с рисунками на каждой странице. Минхо пролистал его - и сердце остановилось. Там был только один человек. Он. Минхо. Спящий. Смеющийся. Злой. Грустный. Рисунок за рисунком. Год за годом. «Ты рисовал меня всё это время? Даже когда мы стали врагами?»

Чистые пластыри. Много. Разных размеров. Хан собрал их - новых, ненадёванных. И прикрепил сверху маленькую записку: «Теперь ты будешь залечивать свои раны. Не мои. Свои. У тебя их не меньше, просто ты их прячешь в голосе. А не в рукавах. Прости, что не заметил этого раньше.»

Фотография. Их совместная. Старая. С того лета, когда они ещё были «мы». Хан обнимает Минхо со спины, а Минхо смеётся так, как не смеялся никогда больше.

И браслет.

Маленький. Потрёпанный. С кроликом.

Минхо узнал его. Это был браслет, который Хан носил на запястье всё время - поверх рукавов, чтобы скрыть то, что под ними. Он никогда не снимал его. Никогда.

А теперь он лежал в рюкзаке.

С запиской: «Надень его. И пусть этот глупый кролик залечит все твои раны. Каждый раз, когда будет больно - трогай его. Это буду я. Я буду рядом. Даже если ты меня не видишь.»

Минхо надел браслет.

И заплакал.

Потому что браслет пах Ханом. Тем самым. Домашним.

А на самом дне рюкзака лежало письмо.

Большое. Нежное. Написанное кривым почерком, с кляксами от слёз.

Минхо развернул его.

И начал читать.

«Привет, Минхо.

Наверное, ты сейчас сидишь у моей могилы и ненавидишь меня. Или плачешь. Или и то, и другое. Прости. Я знаю, что просить прощения после смерти - это по-свински. Но я не умею просить при жизни. Ты же знаешь.

Я хотел сказать тебе столько всего. В тот вечер в парке. Когда ты обнимал меня под дождём. Когда поцеловал. Я хотел сказать, что люблю тебя. Но не сказал. Потому что если бы я сказал это вслух - ты бы не отпустил меня. А мне нужно было, чтобы ты отпустил. Не потому что я не хотел остаться. А потому что я слишком сильно хотел остаться. И это было бы нечестно по отношению к тебе.

Ты спросишь: «Почему?»

Потому что я сломанный, Минхо. Не как красиво в фильмах - «сломанный, но меня можно починить». Нет. Я сломанный так, что деталей не осталось. Я пытался склеить себя этими пластырями. Пытался рисовать тебя, чтобы чувствовать хоть что-то. Пытался резать себя, чтобы боль в руках перекрывала боль в груди. Ничего не помогало.

Кроме тебя.

Ты - единственное, что помогало. Твоя улыбка. Твой голос. Твоя дурацкая привычка чесать затылок, когда нервничаешь. Я помнил всё. Каждую мелочь. И когда ты стал моим врагом - я думал, что умру от этого. Но я не умер. Я просто перестал чувствовать вообще всё. Кроме боли.

Знаешь, какая самая страшная боль? Не порезы. Не твои слова. Самая страшная боль - это когда ты смотришь на человека, которого любишь, и понимаешь, что не заслуживаешь его любви. Что ты - кусок дерьма, который только портит всё вокруг. Что если ты останешься - ты сделаешь ему только больнее. А если уйдёшь - он поплачет и забудет.

Я выбрал уйти.

Не потому что я хотел умереть. А потому что я хотел, чтобы ты жил. По-настоящему. Без меня, который тянет тебя на дно.

Ты спросишь: «А как же твои слова про любовь? Ты же сказал, что я вру?»

Я соврал, Минхо. Соврал, когда сказал, что ты не любишь меня. Ты любил. Я это видел. В каждом твоём взгляде, в каждом дрожащем слове. Я просто боялся в это поверить. Потому что если бы я поверил - мне пришлось бы остаться. А оставаться было страшнее, чем умирать.

Смешно, да?

Я боялся жизни больше, чем смерти.

В рюкзаке ты найдёшь браслет. Я носил его два года. Он был со мной в самые тёмные ночи. Когда я резал руки - я сжимал этого кролика и думал о тебе. И мне становилось легче. Теперь он твой. Носи его. Когда будет больно - трогай его. Это буду я. Я буду рядом. Даже если ты меня не видишь.

Пластыри не для меня. Они для тебя. Ты думаешь, что у тебя всё в порядке? Нет, Минхо. У тебя кровоточат раны - просто они внутри. И ты прячешь их за громким голосом и злой улыбкой. Я видел. Я всегда видел. Залечи их. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты кончил как я.

Фотография... она моя любимая. Помнишь то лето? Мы ели мороженое в парке, и ты сказал, что я похож на кролика. Я обиделся. А потом ты купил мне этого браслета. Сказал: «Чтобы ты никогда не забывал, что ты мой кролик». Я не забыл. Никогда.

Я люблю тебя, Минхо.

Не говори, что это неправда. Не говори, что я не имею права писать это в письме, а не в глаза. Я знаю. Я трус. Самый большой трус на свете.

Но я хочу, чтобы ты знал: ты был моим домом. Ты останешься моим домом. Даже там, куда я ушёл.

Прости, что не смог быть сильным. Прости, что не дал тебе шанса спасти меня. Прости, что оставил тебя одного с этим рюкзаком и этой болью.

Но знаешь что?

Я не жалею. Потому что тот поцелуй под дождём - это лучшее, что было в моей жизни. И я умру счастливым, зная, что хотя бы на секунду - я был твоим. А ты - моим.

Не ненавидь меня. Пожалуйста. Я не выдержу твоей ненависти даже там.

Люби меня. Немного. По чуть-чуть. Каждый день. Как я любил тебя все эти годы.

Твой враг.

Твой друг.

Твой кролик.

Хан.

P.S. Я спрятал в скетчбуке одну страницу. Самую последнюю. Открой её, когда будешь готов.

Там написано главное.

То, что я не сказал вслух.»

Минхо перевернул страницу скетчбука.

Последняя страница.

На ней был нарисован он. Минхо. Улыбающийся. Живой. Счастливый. А под рисунком - всего два слова.

«Любовь. Это ты.»

Минхо прижал скетчбук к груди.

Схватил браслет с кроликом.

И зарыдал.

Он сидел у могилы Хана до самого вечера. Обнимал холодный камень. Шептал в землю слова, которые никто не услышит.

- Ты дурак, - шептал он. - Самый красивый дурак. Ты думал, что я забуду? Нет, Хан. Я никогда тебя не забуду. Ты врос в меня. Ты под кожей. Ты в каждом вдохе.

А потом достал из кармана маленький листок. На коленях. У могилы человека, которого любил больше жизни.

Минхо положил стих на могилу.

Придавил камнем.

Он не писал его сам. Он нашёл его в скетчбуке. На последней странице, под рисунком. Маленькими буквами, почти невидимыми. Хан написал его за день до смерти. Для Минхо.

Вот что там было:

«Я так боялся стать твоей болью,Что стал твоей самой грустной любовью.

Ты плачешь там, а я здесь - в тишине.Прости, что жить не хватило мне.

Я так устал притворяться живым,Когда внутри я давно уже сгнил.

Ты был моим светом, но я выбрал тьму.Прости, что не смог объяснить - почему.»

Минхо замолчал.

Ветер трепал его волосы. Где-то далеко лаяла собака. А он стоял на коленях у могилы и сжимал в пальцах браслет с кроликом.

- Ты не выбрал тьму, - прошептал он в землю. - Ты просто не увидел свет. А я не смог зажечь его достаточно ярко.

Он встал.

Поправил рюкзак на плече.

Посмотрел на серое небо, которое плакало мелким дождём.

- Пока, Хан. Спи спокойно.

И ушёл.

Один.

С рюкзаком, в котором был целый мир одного мёртвого мальчика.

Мальчика, который просто хотел быть любимым.

Но слишком боялся этого.

Они любили друг друга так сильно, что любовь лишила их счастья.

«Любовь — это когда ты выбираешь человека. Даже если он выбрал смерть. Даже если он выбрал быть твоим врагом. Даже если он ушёл. Ты всё равно выбираешь его. Каждый день. До самого конца. А конца нет. Потому что любовь не заканчивается.

The end.