Глава 8

Глава 8: Точка схождения

Год - это долго. Или, наоборот, очень быстро. Для Чанбина и Банчана он растянулся в мучительную череду тихих ужинов с мобильными телефонами на столе, отложенных свиданий из-за "важных репетиций" или "встречи в кофейне", и взглядов, которые всё чаще скользили куда-то в сторону, теряя фокус на лице партнёра.

Трещина не была громкой. Она была тихой, как паутина, опутывающая сердце. Банчан перестал писать музыку для Феликса. Чанбин перестал спрашивать о новых рисунках Хаана, предпочитая просто молча обнимать его после долгого дня, будто пытаясь удержать то, что уже утекало сквозь пальцы.

Феликс и Хан ещё пытались. Они приходили на свидания, улыбались, брали за руки. Но их мысли были где-то там - в зеркальном зале, где отрабатывалась новая связка, или на страницах блокнота с пометками на полях, сделанными не их почерком. Они любили своих альф. Но эта любовь превратилась в привычку, в тяжёлую, неудобную одежду, носить которую с каждым днём становилось всё труднее.

Разрыв, когда он случился за три дня до выпускного, был не взрывом, а выдохом. Долгим, усталым, почти облегчённым.

-Мы просто стали разными людьми, - сказал Банчан Феликсу в пустом школьном дворе. В его глазах не было гнева, только глубокая, неизбывная грусть.

-А я просто устал быть тенью твоего успеха, - признался Чанбин Хану, глядя не на него, а куда-то в окно. И в этих словах была горькая правда.

Омеги грустили. В их груди щемило от потери чего-то родного, знакомого, безопасного. Но слёзы были тихими и быстро высыхали. Потому что они не были одни.

Хёнджин появился у двери Феликса с пиццей, глупыми комедиями и полным запретом на слово "Банчан". Он не говорил "я же говорил" или "я тебя предупреждал»". Он просто был рядом. Шутил. Напоминал о той самой победе, о силе, что была в них двоих. И постепенно пустота заполнялась не старыми воспоминаниями, а новым, тёплым присутствием.

Минхо пришёл к Хану с той самой антологией хайку и бутылкой дорогого, терпкого вина.

-Чтобы выпить за упокоение того, что умерло своей смертью, и за рождение того, что всегда было живо, - сказал он. Они не говорили о Чанбине. Они говорили о стихах, об искусстве, о будущем. И в этом будущем, начертанном Минхо, Хан видел себя - не удобным, а настоящим.

*Выпускной.*

Зал сиял гирляндами, воздух дрожал от басов и смеха. Феликс в изящном тёмно-синем костюме и Хан в чёрном, с серебристыми акцентами, пытались слиться с толпой, но не могли. Они чувствовали на себе взгляды.

И вот сквозь толпу к ним проложили путь двое. Хёнджин в идеально сидящем смокинге, от которого захватывало дух, и Минхо в строгом, но безупречно скроенном чёрном костюме, с хищной грацией в каждом движении.

-Простите, эти омеги танцуют с нами, - с лёгкой улыбкой сказал Хёнджин, и его рука уже легла на пояс Феликсу.

-Если вы, конечно, не против закончить школу, так и не узнав, как танцуют настоящие альфы, - добавил Минхо, его пальцы уже смыкались вокруг ладони Хана.

Их вывели на паркет. И начался не просто танец. Это было продолжение. Продолжение того дуэта на сцене и тех тихих бесед в кофейне. Хёнджин вёл Феликса с той же уверенностью и нежностью, что и на конкурсе, но теперь в его взгляде не было вызова судьям - там было обещание, обращённое только к одному человеку. Минхо и Хан двигались в такт, их танец был более сдержанным, интеллектуальным, диалогом взглядов и лёгких касаний, но от этого не менее напряжённым.

Когда музыка сменилась на медленную, балладу, зал затих. Хёнджин и Минхо обменялись едва заметными кивками. И в момент, когда последние аккорды понеслись под потолок, оба альфы склонились к своим омегам.

Поцелуй Хёнджина был уверенным, сладким, как долгожданная награда, смывающая всю прошлую горечь. Поцелуй Минхо - выверенным, глубоким и бесконечно значимым, как проставленная точка в долгом споре.

Зал взорвался овациями, свистом, радостными возгласами. Это была не просто школьная пара. Это было зрелище. Это была история, финал которой все интуитивно ждали целый год.

*Поздняя ночь.*

Эйфория выпускного, шампанское, смех и внезапная свобода вскружили головы. Они оказались вчетвером на квартире у Хёнджина. Хан, никогда не умевший пить, перебрал. Мир плыл, а единственной твёрдой точкой опоры в нём был Минхо. Его спокойные глаза, его твёрдые руки, ловящие его, когда он пошатнулся.

Всё остальное было туманным. Помнились приглушённый свет в гостевой комнате, запах дорогого одеколона Минхо, смешанный с собственным головокружением. Помнился тихий, но чёткий голос:

-Ты уверен, Хан?

И собственный, срывающийся шёпот в ответ, в котором было больше правды, чем он говорил за весь последний год:

-Да. Не уходи.

Утром Хан проснулся с тяжёлой головой и с кристально ясным, ледяным ужасом на душе. Он был в незнакомой комнате. В незнакомой кровати. И не один. Рядом, крепко спящий, его рука всё ещё лежала на талии Хаана, был Ли Минхо.

Память обрывками вернулась. Тепло. Шёпот. Прикосновения. Полное и безоговорочное падение последней стены, которую он так отчаянно пытался сохранить.

Хан осторожно, стараясь не дышать, сдвинул его руку и поднялся. Он нашел свои разбросанные вещи, дрожащими руками начал одеваться. Он украл взгляд на спящего Минхо. На его лице не было привычной хитрой усмешки или надменности. Он выглядел... спокойным. Почти беззащитным.

Паника, стыд и что-то ещё, тёплое и непозволительное, сдавили горло. Хан выскользнул из комнаты, из квартиры, на рассветные пустые улицы. Он не знал, что будет дальше. Он только знал, что прошлой ночью он пересёк черту, от которой нет возврата. И мир, такой простой и понятный ещё вчера, рассыпался, чтобы, возможно, собраться вновь · в новую, пугающую и невероятно желанную форму. И виной всему был не алкоголь. Виной всему был тот самый альфа, что спал сейчас в его постели, забравший у него всё - и оставивший взамен только самого себя.