Свет

Они не заметили, как уснули.

Впервые за два года Минхо спал без одного глаза открытым. Впервые не просыпался от каждого шороха. Впервые кому-то позволил лежать на своей груди — и не боялся, что этот кто-то его убьет.

Хотя, наверное, Джисон был единственным, кто мог это сделать. Не пулей. Не ножом. А тем, что заставил чувствовать.

Утром Минхо проснулся первым.

Солнце уже пробилось сквозь тучи. В комнате было светло, тепло, пахло озоном после грозы — и Джисоном. Его волосами, его кожей, его дыханием, все еще спящим и беззащитным.

Минхо смотрел на него и не знал, что делать.

Растолкать? Сказать, что прошлой ночи не было? Притвориться, что ничего не случилось?

Он мог. Он умел.

Но прошлой ночью он пообещал себе не врать. Хотя бы себе.

Минхо осторожно выскользнул из-под Джисона, натянул штаны, взял пачку сигарет и вышел в гостиную.

Остановился у панорамного окна. Закурил. Уставился на мокрый сад за стеклом.

Чувствовал спиной: дверь в спальню открылась.

— Ты ушел, — сказал Джисон сонным голосом. — Я испугался.

— Не бойся.

— Ты стоишь тут. Куришь. И выглядишь так, будто ничего не было.

— А что было?

Джисон подошел ближе. Остановился за его спиной.

— Не делай так, — попросил он.

— Как?

— Как будто я тебе приснился.

Минхо затянулся. Выдохнул дым в окно.

Джисон подошел совсем близко. Обнял со спины. Положил подбородок на плечо.

Минхо не дернулся.

— Что же между нами, мой холодный принц? — спросил Джисон тихо. — Что теперь?

Минхо замер.

Сигарета догорала между пальцами.

Он смотрел в окно, на деревья, на лужи, на серое небо после грозы — и не видел ничего. Только лицо Джисона перед глазами.

Слишком близко.

Слишком реально.

— Я не покажу тебе свет, — сказал Минхо. Голос был ровным. Пустым. Как будто он снова надел маску.

Джисон напрягся. Его руки на талии Минхо сжались сильнее.

— Что? — переспросил он. Голос сел.

Повисла тишина.

Такая густая, что можно было резать ножом.

Джисон не отпускал. Стоял, вцепившись в него, как будто боялся, что если разожмет пальцы — Минхо исчезнет. Растворится в утреннем свете, оставив после себя только запах дыма и этот дурацкий пепел на полу.

Минхо молчал.

Смотрел в окно. Видел отражение — их двоих, спутанных в одно целое. Джисон прижимался щекой к его лопатке, и это было так неправильно — тепло чужого тела в семь утра, когда привык просыпаться в холоде.

Наконец Минхо заговорил. Голос — хриплый, сломанный:

— Почему ты всё ещё здесь?

Джисон вздрогнул.

— Ты сказал мне остаться.

— Я сказал это вчера. Ночью. Когда был слабым.

— А сейчас ты сильный?

— Сейчас я трезвый.

Джисон медленно разжал руки. Отошел на шаг. Но не ушел. Встал рядом — плечом к плечу, глядя в то же окно.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Минхо? — спросил он.

— В чем?

— Ты думаешь, что трезвость — это когда нет чувств. А на самом деле трезвость — это когда ты их признаешь, но не даешь им управлять собой.

— Умные слова.

— Я их не придумал. Вычитал в какой-то книге.

— Ты читаешь книги?

— Я много чего делаю, о чем ты не знаешь.

Минхо покосился на него. Джисон стоял — растрепанный, в одной футболке, босой, с красными глазами после недосыпа. И выглядел так, будто сейчас развалится на куски.

— Ты дрожишь, — заметил Минхо.

— Холодно.

— Врешь.

— Ну да. — Джисон усмехнулся. — Я боюсь.

— Чего?

— Твоего следующего слова.

Минхо затушил сигарету. Медленно. Слишком медленно. Повернулся к Джисону лицом.

— Я не умею любить, — сказал он.

— Я знаю.

— Не умею быть нежным. Не умею говорить красивые слова. Не умею просыпаться и думать о ком-то, кроме себя.

— Я знаю, — повторил Джисон.

— И всё равно здесь стоишь?

— И всё равно.

— Почему?

Джисон посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

— Потому что ты пытаешься меня спугнуть, — сказал он. — Перечисляешь свои минусы, как будто я их не вижу. Но я их вижу, Минхо. И я все еще здесь.

— Это глупо.

— Это любовь, принц.

— Не называй меня так.

— А как тебя называть? Моё сердце?

Минхо скривился.

— Я серьезно.

— Я серьезно, — сказал Джисон. — Ты для меня — либо принц, либо никто. Потому что ты единственный, кто заслужил эту корону. Ты — лучшее в этом агентстве. Ты — тот, ради кого я вставал утром, даже когда не хотелось дышать.

— Ты драматизируешь.

— Я люблю тебя, идиот. Драма — это побочный эффект.

Минхо отвернулся.

Потому что если бы продолжил смотреть — сделал бы что-то, о чем пожалеет. Например, заплакал. Или рассмеялся. Или просто рухнул на колени и сказал «спасибо» — за то, что кто-то наконец не убежал.

— Я не покажу тебе свет, — снова сказал он, себе под нос.

— Да похуй на свет, — ответил Джисон.

— Что?

— Я сказал — похуй. На свет. На тепло. На нормальную жизнь. Я не за этим пришел.

— А за чем?

— За тобой. Со всей твоей тьмой. С холодом. С молчанием. С пистолетом под подушкой и неумением говорить «спасибо».

— Это невыгодная сделка.

— А я не умею торговаться. Я умею только гореть.

Минхо медленно повернулся к нему.

В глазах Джисона не было вызова. Не было игры. Только правда. Такая голая, что больно смотреть.

— Ты сгоришь, — сказал Минхо. — Рано или поздно.

— Тогда я умру красиво.

— Ты невыносим.

— Комплимент от тебя?

— Это пытка.

— Но ты все еще здесь. — Джисон шагнул ближе. — Ты все еще не ушел. Ты все еще смотришь на меня как на человека, а не как на цель.

— Потому что ты больше не цель, — выдохнул Минхо.

— А кто?

— Не знаю. — Он провел рукой по лицу. — Проблема. Головная боль. Спасение. Я не знаю, как это назвать.

— Назови меня твоим.

Минхо дернулся.

— Что?

— Мой. Скажи «мой». Один раз. И я больше никогда не спрошу ничего.

— Это детский сад.

— Это я. Ты принимаешь меня таким или никаким. Выбирай.

Минхо смотрел на него.

На босые ступни на холодном полу. На родинку под глазом. На губы, которые помнили его вкус.

— Ты мой, — сказал он.

Тихо. С хрипотцой. Как будто вытаскивал эти слова из самого себя, из-под слоев льда и брони.

Джисон выдохнул.

Не засмеялся. Не запрыгал. Просто выдохнул — так, как выдыхают, когда перестают тонуть.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— Что попробовал.

Минхо схватил его за загривок. Притянул к себе. Впился в губы — грубо, собственнически, со вкусом табака и отчаяния.

Джисон ответил. Не так, как вчера — дико, жадно. Сегодня — бережно. Как будто целовал что-то драгоценное.

— Ты веришь в это? — спросил Минхо, отрываясь от его губ.

— Во что?

— Что у нас есть шанс?

— Я верю в нас, — ответил Джисон. — А шанс — это просто слово.

Минхо прижал его к себе. Уткнулся носом в макушку.

— Ты дурак, — сказал он.

— Дурак, — поправил Джисон.

— Да. — Минхо закрыл глаза.

За окном светило солнце.

А в кармане у Минхо завибрировал телефон.

Он не сразу посмотрел. Сначала просто стоял, чувствуя, как бьется сердце Джисона — у самого уха, громко, ровно, уверенно. Потом достал телефон.

Сообщение от диспетчера: «Гонец через час. Подготовьтесь».

— У нас шестьдесят минут, — сказал Минхо.

— До чего?

— До возвращения в реальность.

Джисон отстранился. Посмотрел на него. Спокойно. Даже весело.

— Реальность — это не там, — сказал он. — Это здесь.

— Между нами?

— Между нами.

Минхо хотел сказать что-то острое. Уколоть. Защититься. Но вместо этого просто кивнул.

— Ладно.

— Что «ладно»?

— Ладно, между нами.

Джисон улыбнулся. Той улыбкой, от которой у Минхо переворачивалось всё внутри.

— Я заварю кофе, — сказал он. — Чёрный. Без сахара. Чтобы ты не забыл, кто тебя знает.

— Я и так не забуду.

— Проверим.

Джисон пошел на кухню. Босиком, в мятой футболке, с нечесаными волосами.

Минхо смотрел ему вслед и думал: «Какого хрена только что произошло?»

Он позволил кому-то остаться.

Он не выстрелил.

И самое страшное — он не хотел стрелять.

Никогда.

— Вспышка, — позвал он.

Джисон обернулся с порога кухни.

— Ммм?

— Спасибо.

— За кофе? — Джисон прищурился.

— За всё.

Джисон замер на секунду. Потом улыбнулся — шире, ярче, по-настоящему.

— Не за что, принц.

И скрылся на кухне.

Минхо остался один в гостиной. Подошел к окну. Посмотрел на сад — мокрый, зеленый, живой.

Когда Минхо угрожал пристрелить, в его голосе не было ненависти. Там была мольба. Тонкая, спрятанная за стволом: «Уйди, пока я не сделал тебе больно».

Но теперь он не хотел, чтобы Джисон уходил.

Теперь он хотел, чтобы Джисон остался.

И это пугало его больше, чем любая пуля.

Минхо курил, смотрел в окно и ненавидел Хана за то, что тот заставил его почувнуть что-то, кроме желания выстрелить.

Но ненависть эта была другой.

Не острой. Не ядовитой. А какой-то… теплой. Как угли, которые тлеют под пеплом. Не видно, но если копнуть — обожжешься.

Джисон вышел с двумя кружками кофе. Поставил одну на подоконник рядом с Минхо.

— Пей, — сказал он. — Кофе стынет, а у нас всего час.

— Ты не боишься, что нас убьют? — спросил Минхо.

— Боюсь. Но это не отмена кофе.

— Ты странный.

— Ты это уже говорил.

— Повторю для ясности.

Джисон отпил из своей кружки. Посмотрел на Минхо поверх края.

— Знаешь, что я понял за эти дни?

— Что?

— Что самая большая опасность — не пуля и не враги. А тот, кто смотрит на тебя и не отводит взгляд. Потому что от него не спрячешься.

— Ты про меня?

— Я про нас.

Минхо отпил кофе.

Горько. Горячо.

Правильно.

— Почему ты не ушел, когда я сказал «я не покажу тебе свет»? — спросил он.

— Потому что я не за светом пришел, — ответил Джисон. — Я пришел за тобой.

Минхо поставил кружку. Повернулся к Джисону.

— Я не обещаю, что всё получится.

— Не надо.

— Я не обещаю, что я изменюсь.

— И не меняйся.

— Тогда что, блять, нам делать?

Джисон пожал плечами.

— Жить. Убивать. Варить кофе по утрам. Не убегать, даже если страшно.

— Это всё?

— Этого достаточно.

Минхо посмотрел на него долгим взглядом.

Потом медленно кивнул.

— Ладно.

— Ладно? — Джисон поднял бровь.

— Ладно. Ты выиграл.

— Я не играл.

— Тем более.

Они стояли у окна, пили кофе, смотрели на солнце.

Гонец будет через час.

А может, и не через час — может, он опоздает. Может, вообще не придет.

Но какая разница?

Иногда ненависть — это просто любовь, у которой сорвало крышу. И Минхо с Джисоном жили в этом доме без крыши много лет.

А теперь у них больше не было этого дома — особняка, который стал свидетелем их первой ночи.

Но была надежда.

Маленькая. Хрупкая. Как та спичка, которую чиркнули о тьму.

Джисон обещал ее зажечь.

Минхо обещал не задуть.

Конец.