4.1. Каждый сантиметр

Маленькие капли, падающие на простынь, солили её, а ветер, залетающий в окно второго этажа, охлаждал мокрое пятно.

Сынмин плакал, собираясь с силами для того, чтобы встать и наконец-то подойти к столу, на котором стояла ваза с уже засохшими незабудками. Ему так хотелось, чтобы в этой комнате хоть что-то было живым. Хватаясь за стоящий рядом с кроватью стул, парень смог передвигаться только благодаря тому, что опирался на него. Подойдя к столику, он взял сухие цветы и положил в выдвижной ящик стола, так как последние два сухие букета будут охраняться Минхо.

Ветер в очередной раз задел накрохмаленные льняные шторы, приоткрыв вид на белый и отчего-то двигающийся двор.

Нахмурясь, Сынмин отодвинул занавеску и понял, что двор белёсый из-за огромного количества только что выстиранных простыней. Сушась на открытом воздухе, они каждый раз пахли свободой, свежестью и сегодняшней погодой.

Заметив медленно продвигающуюся через белоснежное беспокойное море фигуру, юноша вцепился в оконную раму и затаил дыхание.

Из всех сил стараясь не уронить мольберт и краски, Хёнджин аккуратно отодвигал постельное бельё, чтобы не задеть его. Парень с ног до головы был в красочных мазках, джинсовый комбинезон украшали цветы из ещё не засохшей гуаши, а кисточка за ухом так и рвалась расписать такое манящее белое полотно простыни.

Всё-таки на одном куске ткани ей удалось оставить зелёный мазок, похожий на падающий лист или же на улыбку зелёного человечка. Заметив это недоразумение, глаза Джинни округлились, но потом его центр внимания сместился на тихий лёгкой мелодией льющийся из окна смех Сынмина.

Подняв взгляд, Хван улыбнулся и помахал головой в знак приветствия, ведь руки были заняты.

Сынмин слишком возбуждено и счастливо отвернулся от окна, из-за чего, кажется, каждую клетку его тела пронзила острая и жгучая боль. На глазах выступили слёзы, а испарина была быстро стёрта к моменту, когда дверь открылась без предварительного стука.

К тому моменту Сынмин успел лечь на кровать и, увидя это, Хёнджин выдохнул, похоже с облегчением.

— Ты опять вставал, зачем? — Задал вопрос Хван, поставив руки на бока и выглядя как наседка, недовольная своими цыплятами.

Но не успел Сынмин и рта открыть, как Хёнджин продолжил за него:

— Я и медсестра категорически запретили тебе вставать ещё вчера. Это для твоего же блага.

Теперь уже недовольство сменилось чем-то... Печальным?

— Ну, вот, ты опять делаешь такое лицо. — Гримаса Хвана резко изменилась от этих слов Сынмина. Она стала растерянной, даже вопрошающей, мол: «Я? Какое такое лицо я делаю?» Но в слух задавать эти вопросы парень не собирался. — Я просто хотел убрать засохший букет, но когда подошёл к столу, то увидел в окне тебя. — Объяснил свои намерения Ким.

Устанавливающий мольберт Хёнджин на секунду отвлёкся, стрельнул в Сынмина взглядом полным недоверия и принялся расставлять краски в каком-то особом порядке, только для него понятном и важном.

Последним штрихом для художественной атмосферы стал холст, поставленный Хёнджином на мольберт. Совершенно обычный, средних размеров, но открывающий вид на здорового и счастливого Сынмина в венке из незабудок и фиалок, держащего в руках плёночный фотоаппарат, украшенный блёстками, наклейками звёзд и рисунками восьми цветов по отдельности. Ким на портрете улыбался и смотрел куда-то в бок.

Увидев заднюю часть мольберта, Сынмин улыбнулся лишь краешком губ и с ноткой издёвки спросил:

— У тебя ведь есть эта фотография, зачем ещё и картина?

— Фото состоит из чернил механического принтера, а картина из моей любви, тебя и совсем маленькой капли красок. — Ответил сосредоточенный на смешении цветов Хёнджин.

Стараясь сдержать улыбку, Сынмин пробурчал себе под нос: «Если вся твоя комната не будет увешана мною, я тебя не прощу.»

Хёнджин оторвался от палитры, посмотрел глазами, полными серьёзности, и сказал:

— Хорошо.

Сынмин замахнулся на него подушкой, кряхтя от резко стрельнувшей в груди боли.

Хёнджин испуганно подскочил на ноги, но после отмашки Кима снова сел за картину.

— Понимаешь ли, — Так всегда начинался монолог Хёнджина, который Сынмин никогда не пропускал мимо ушей, хоть и сидел с недовольным лицом, сделанным скорее для драмы.

«Я бы мог развесить твои фотографии вообще по всему миру и это было бы совершенно простой задачей. Я готов на это, если люди узнают, что существует прекрасный Ким Сынмин: с его любовью к собакам, из-за которой он шутливо ссорится с Минхо; с его чудесным голосом и голубым тёплым свитером, который он надевает только тогда, когда ветрено, потому что на другую погоду есть другой, но менее любимый свитер. Если бы только мир узнал, что ты существуешь, если бы можно было сделать так, чтобы ты вышел из этих чёртовых четырёх стен и мог просто гулять, общаться и веселиться. Если бы от меня что-то зависело, я бы сделал всё для того, чтобы ты был счастлив.»

Об этом всём думал Хёнджин, но продолжил говорить о другом.

— Не важно, что будет находиться в моей комнате: она уже напоминает мне о тебе. — Хёнджин легонько дёрнулся вперёд, посмотрев на Кима, и, улыбнувшись, клацнул зубами, будто пытаясь укусить.

— Ты перед приходом ко мне начитался статей с ванильными цитатами? — В кулак прыснул Сынмин.

— Я правда так глупо выгляжу? — Озадаченный Хёнджин почесал затылок кисточкой, обтёр её деревянный кончик об джинсу и прикусил его, впадая в раздумия.

— Ну, как тебе сказать... — Сказал Ким, устраиваясь на подушках поудобнее. — Не то, чтобы глупо, но слишком сладко, я будто съел весь запас сладостей Феликса и Чонина. Или новогодний конфетный подарок от Чана.

— Боже, какой ужас... Я больше никогда не буду себя так вести! — Хёнджина передёрнуло от одного воспоминания этой кучи сладкой смерти. Чан конечно был очень заботливым, но иногда казалось, что он хотел всех угробить раньше времени.

Сынмин рассмеялся и, сделав лишний вдох, "зашёлся" приступом раскатистого кашля. Он длился всего пару секунд, а руки Хёнджина уже била крупная дрожь, и кисточка с голубой краской оставила на колене размашистый след.

Отдышавшись, Ким проморгался, чтобы убрать собравшиеся в уголках глаз слёзы, и снова улыбнулся Хвану:

— Ты такой бледный, будто трупа увидел.

Проглотив крупный ком в горле, Хёнджин натянуто выдал пару смешков.

Пока Хван продолжал работу, Сынмин в сотый раз изучал лицо парня. Затянувшаяся тишина совсем не была тихой, хотя бы из-за роя мыслей в голове Кима.

Спустя две половины часа Сынмину немного надоел звук поющих птиц и белья, которое до сих пор "гонял" ветер.

— Джинни, ты можешь пластинку поставить?

Хёнджин немного заторможено оторвался от работы, кивнул пару раз и встал, направляясь к стоящему на полу ящику с кучей винила.

— Тебе что: советскую классику — «Трава у дома», или же «Somebody that I used to know»? Или наших частых гостей — «Young folks»? — Перебирая пальцами края картонных конвертов, предлагал Хван.

— У меня сегодня особое настроение, — Сынмин хитро улыбнулся. — хочу что-то новое. Давай сначала «You Know I'm Not Good», а потом эту пластинку, что Минхо недавно притащил из города.

— Та, которая русская? — Спросил сидящий на корточках Хёнджин.

— Да, её.

Выскользнув из обложки, пластинка была аккуратно уложена на проигрыватель. Иголочка начала слегка подпрыгивать, когда диск начал движение.

Скрипящие и похрустывающие звуки наполнили помещение. Необычный голос исполнительницы перенёс парней в прокуреное подобие клуба: сидящие на диванах мужчины обнимали заигрывающих с ними женщин, которые то и дело зарывались носом в свои пушистые накидки, из-подо лба посылая своим спутникам лукавые взгляды.

Голос подпевающего Сынмина был как лёгкий сквозняк, принёсший свежий воздух в эту дымную комнату.

Когда пластинка закончилась, Хван снова встал и на этот раз поставил пластинку, что была в конверте с каким-то серым городом.

— Уж не знаю, что там записано, но обложка мне уже нравится. — Сказал Хёнджин и опустил иголку проигрывателя на край винилового диска.

Звук гитары переплетался с различными инструментами, барабанами, изредка накатывающим шумом волны. Парни будто оказались на пляже, где Хван был в последний раз десять лет назад, а Сынмин никогда. Голос певицы казался чем-то свежим, как тот самый ветер на улице, как кондиционер, что медленно выветривается из простыней, или шумящая листва деревьев снаружи.

Как только песня доиграла, кажется, в двадцатый раз и комната была поглощена сумерками, Хёнджин наконец-то встал из-за мольберта, округлил глаза, удивляясь тому, что он весь затёк и что у него темнеет в глазах. Оперевшись на стоящий рядом комод, он отдышался и встал в полную гордости стойку.

— Итак, прошу твоего внимания.

Взяв картину как можно аккуратнее, Хван повернул её на Сынмина, после чего тот расплылся в слабой улыбке.

— Ты главное подпиши: «Любимому Сынмину, от такого же любимого Хёнджина». И повесь в моей комнате, когда она высохнет. — Возможно шутя, а возможно и нет, сказал Ким.

Глаза Хёнджина заискрились, и он прямо на лицевой стороне в углу аккуратно вывел эти слова чёрной краской.

— Вот и всё, будешь любоваться на то, какой я молодец и как хорошо я нарисовал тебя. — Начал нахваливать себя Хван.

— Ой всё-всё, никто же не сомневается в том, что ты молодец. — Поднял в сдающемся жесте руки Сынмин. — Иди сюда. — Ким похлопал по одеялу рядом с собой.

Уставший Хван сел на указанное место, а рука Сынмина слегка надавила на его голову сбоку, заставляя Хёнджина лечь на колени парня. Сначала Хван пытался сопротивляться, но напор Сынмина был сильнее.

В итоге голова Хёнджина покоилась на ногах Кима, а тот своей ладонью расчёсывал выжженные перекисью блондинистые волосы парня.

Спустя пятнадцать минут Хёнджин весь затёк, а ещё его слишком переполняли эмоции, поэтому он резко [но не очень] приподнялся так, чтобы его лицо было на уровне лица Сынмина.

Сделав глубокий вдох парень выпалил:

— Скажи, почему я так люблю тебя? — Говоря эти слова, Хёнджина трясло и крупной, и мелкой дрожью. Вроде бы между ними всё и без этих слов было ясно, но это первый раз, когда кто-то из них произнёс «люблю» прямо по отношению друг к другу.

— Хм.— Сынмин наигранно задумался. — О, наверное, потому что я тебя тоже люблю? — И даже если парень не подавал виду, его тело трясло так же сильно, как и Хвана.

Хёнджин чуть не расплакался.

Приобняв Сынмина, он уткнулся тому в шею и начал что-то бормотать про то, что не выдержит, а тот отвечал ему, что Хёнджин сильный и он всё сможет.

И когда, кажется, все силы покинули Хвана, он шумно вдохнул воздух, отодвинулся от Сынмина и спросил, прямо смотря в глаза:

— Можно?

Сынмин кивнул, разрешая.

— Можно.

Губы Сынмина были мягкими, наверное, такими же, как и его глаза, да и голос, ведь не мог такой чудесный голос произносится менее чудесными губами.

Хёнджин плакал, плакал и целовал. Целовал губы, подбородок, щёки, нос, лоб, убирал пальцами маленькие, такие раздражающие волоски на висках за уши, и дальше целовал. А Сынмин целовал в ответ. Целовал словами, иногда ему удавалось тоже урвать поцелуй по коже, но это было трудно, ведь Хёнджин не давал и шанса своим градом нежности. Сынмин рассказывал о том, что Хёнджин самый лучший и они обязательно будут вместе. Впереди вечность, а галактика станет домом для каждого из них. Сынмин рассказывал, что даже если есть куча параллельных миров, где он так же встретил Джинни, то эта жизнь останется для него самой лучшей и самой счастливой, ведь он прямо сейчас сидит здесь, с самым прекрасным человеком.

— Ты ведь понимаешь, что для нашей любви просто слишком мало места на земле, поэтому мы точно встретимся среди звёзд.

Хёнджин лишь кивал головой и угукал в ответ, не прекращая жадно расцеловывать Кима.

Когда Хёнджин выдохся, его губы опухли до красноты, а Сынмин пытался отдышаться.

Хван стоял на коленях так, чтобы между его ног располагались ноги Кима, и когда они смотрели друг другу в глаза в такой позе, в комнату зашла горничная.

— Хёнджин, я сейчас бельё буду застелать, так что помоги Сынмину встать, пока я не закончу. — Сказала женщина, ничуть не удивившись этой картине.

Хван кивнул и, пока работница возвращалась с комплектом белья, помог встать Киму.

Закончив работу, женщина распорядилась, чтобы Сынмина уложили и оставили отдыхать.

Когда дверь за работницей закрылась, Хёнджин взбил подушки заново, загнал Сынмина в кровать и укрыл его мягким одеялом.

— Всё, спокойной ночи. — Хёнджин чмокнул Сынмина в лоб, а тот смешно поморщился.

— Спокойной.

Подойдя к двери, Хван задержал руку на выключателе, обернулся и, смотря лежащему на кровати парню в глаза, сказал:

— Сынмо, пообещай мне, что я смогу целовать тебя каждый день в течение вечности.

Сынмин мягко рассмеялся и начал кивать.

— Без проблем, а теперь иди спать, я устал уже. — Сказал парень, приподнявшись на подушках и начав махать рукой, прогоняя Хвана.

Хёнджин хмыкнул, пожелал спокойной ночи ещё раз и, выключив свет, закрыл за собой дверь.

Сынмин ещё какое-то время смотрел в пустоту, туда, где весь день сидел Хёнджин. А потом без сил рухнул на чистую простынь со свежим запахом и зелёным следом от кисточки.

Заметив его в темноте, парень начал водить по нему пальцами и вспоминать сегодняшний день. Улыбаясь своим воспоминаниям, он не заметил, как упал в бездонную черноту сна.

Этой ночью весь пансион не спал, так как слышал накатывающие приступы кашля, от которых каждое сердце разбивалось, а руки заламывались. Заламывались так же, как и простыня с зелёным следом под пальцами одного из живущих подростков в этом проклятом месте.

На следующий день во дворе не было белого моря. Простыни висели под жарким палящим солнцем, но ветер не гнал их, желая унести подальше отсюда.

Почти все жители пансиона сейчас были за его пределами. Это был один из дней, когда им позволили выйти. Последний раз все вместе они выходили около трёх месяцев назад.

Подростки, пару минут назад покинутые учителями, стояли и совершали только им важный обряд. Руководство не то, чтобы было в восторге от таких действий, но они никогда не возникали.

Сырая яма, выкопанная Минхо, Чаном и Субином сейчас становилась домом для одного из уже бывших жителей пансиона.

Гибискусы, васильки, подснежники и другие цветы летели в яму из рук ребят вторых и третьих классов по три штуки и ложились на целую кучу незабудок.

После того, как все закончили, к углублению в земле подошло шестеро человек. Из рук каждого посыпалось по горсти цветов. Маки, одуванчики, георгины, колокольчики, ромашки и крокусы теперь создавали композицию, окончательно перекрывающую своей обманчивой живостью царствующую смерть.

Рука Чана, только что бросившая охапку ромашек, взяла головки фиалок. Фиолетовые цветы летели и кажется, любовнее всех остальных ложились на незабудковое мёртвое поле. Остальные пятеро так же бросили фиалки, ведь он не мог.

После всех слов, сказанных мысленно каждым из присутствующих, на пёстрые лепестки упала первая охапка земли.

Пришедшие учителя забрали всех, кроме двух человек.

Засыпая лживо цветущую яму, Чан и Минхо не разговаривали.

Закончив это действие, старший ушёл первым, не оглядываясь. Минхо, простоявший ещё около пары минут, достал из кармана джинсовки две веточки сухих незабудок.

С его лица на свежую землю упало всего две слезинки, остальные останутся высохшим пятном на рукаве черной, потрёпанной куртки, в углу которой первым появился маленький цветок, вышитый голубыми нитками.

Закинув лопату себе на плечо, Минхо отошёл на десять шагов и оглянулся — Теперь у Юты появился сосед.

— С пополнением.

Издевательски и ужасно печально бросил Ли эту фразу, смотря на фотографию улыбающегося парня, держащего в руках букет мимоз. Но Юта даже если бы мог, не ответил бы ничего — он ведь не виноват.

Хёнджин же этой ночью лежал, свернувшись клубком, и гладил указательным пальцем въевшееся зелёное пятно от краски, рядом с которым расползлась почти красная угрожающая лужа, после стирки оставившая только мерзкий жёлтоватый цвет и холодный ужас в глазах Хвана.

Единственное, что парень смог за сегодня сказать: «Я не справляюсь».

Подари мне вечность словами любви, обведи вокруг пальца, но хоть что-то скажи. Мне не хочется правды, что разбила сердцаТолько лишь улыбайся, ожидая конца.