25

Прошел месяц.

Иногда мне казалось, что этот месяц длился целую жизнь. Первые дни после операции были наполнены бесконечными обследованиями, разговорами с врачами, физиотерапией и попытками научиться жить с мыслью, что прошлое осталось где-то за невидимой дверью, которую уже невозможно открыть. Потом дни начали сливаться друг с другом. Я постепенно привыкла к своей новой реальности, научилась не вздрагивать каждый раз, когда не могла вспомнить очевидные вещи, перестала каждое утро надеяться, что память вдруг вернется сама собой. Этого не произошло. Ни через неделю, ни через две, ни через месяц. Воспоминания так и остались где-то глубоко внутри, если вообще еще существовали.

За этот месяц я видела Джуда от силы несколько раз. Он почти не бывал дома. С утра до позднего вечера его не было: тренировки, сборы, перелеты, матчи. Иногда я замечала его машину во дворе и понимала, что он уже приехал, но наши комнаты находились в разных концах дома, и мы могли даже не встретиться. Лишь изредка наши пути пересекались за завтраком или поздним ужином. Мы здоровались, спрашивали друг у друга, как прошел день, обменивались несколькими спокойными фразами, после чего он снова исчезал, а дом возвращался к привычной тишине.

Странно, но именно эта редкость встреч постепенно снимала между нами напряжение. Он больше не пытался заставить меня вспомнить нашу жизнь, не показывал фотографии каждый вечер и не ловил мой взгляд в надежде увидеть в нем узнавание. Казалось, он принял то, что произошло, хотя принять это было невозможно. Я тоже перестала чувствовать себя виноватой за то, что смотрю на собственного мужа как на человека, с которым только недавно познакомилась. Между нами не возникло близости, но появилась осторожная вежливость, словно два незнакомца случайно оказались под одной крышей и старались не причинять друг другу лишней боли.

Я так ничего и не вспомнила.

Иногда я специально открывала галерею телефона, перечитывала письмо, которое прежняя Инесс оставила самой себе, или подолгу рассматривала свадебные фотографии. Я честно пыталась почувствовать хоть что-нибудь. Но память оставалась неподвижной.

Постепенно дни начали наполняться чем-то, что принадлежало уже только мне. Не прошлой Инесс, о которой все вокруг рассказывали с таким теплом, а той, которой я становилась сейчас. Однажды, проходя мимо художественного магазина, я неожиданно остановилась. Не потому, что что-то вспомнила. Просто ноги сами привели меня к витрине, за которой стояли холсты, кисти и десятки тюбиков с краской. Меня вдруг охватило странное чувство, будто эти вещи были мне давно знакомы. Не разумом — пальцами. Я вошла внутрь почти не задумываясь и вышла спустя полчаса с несколькими пакетами, полными кистей, акриловых красок, карандашей и чистых холстов.

С того дня рисование стало частью моей жизни. Я не знала, занималась ли этим раньше, но, стоило взять кисть в руку, как исчезало ощущение пустоты. Не было никаких воспоминаний, никаких вспышек прошлого, о которых так мечтали врачи и Джуд. Было лишь спокойствие. Белый холст больше не казался пугающим. Наоборот, он словно давал мне возможность начать сначала, не оглядываясь на то, что было стерто. Иногда я писала цветы, иногда небо, иногда людей, лица которых рождались сами собой. Я не могла объяснить, откуда они появлялись, но каждый раз ловила себя на мысли, что рисую не глазами, а чем-то гораздо глубже.

Чаще всего я устраивалась в саду нашего дома. Там было тихо. Только шелест листвы, стрекот насекомых и ветер, который лениво перебирал ветви деревьев. Я могла провести за мольбертом весь день, совершенно забывая о времени. Иногда солнце успевало подняться высоко над головой, потом начинало медленно клониться к горизонту, а я замечала это лишь тогда, когда сад погружался в мягкий вечерний свет. Дом оставался где-то позади, жизнь продолжала идти своим чередом, но в такие часы она меня почти не касалась. Казалось, пока я рисовала, внутри меня затягивалась какая-то невидимая рана, которую не смогли исцелить ни операция, ни лекарства.

Порой мне даже казалось, что кисть понимала меня лучше, чем собственная память. Она не возвращала прошлое, не рассказывала, кем я была раньше, зато помогала не бояться той девушки, которой мне предстояло стать.

Однажды днем, когда я, как обычно, сидела в саду перед мольбертом, мама вышла на террасу с чашкой чая. Она остановилась в нескольких шагах от меня и какое-то время молча наблюдала. Я даже не сразу заметила ее присутствие. Была слишком увлечена тем, как солнечный свет ложился на листву, пытаясь поймать этот оттенок зеленого, который постоянно ускользал. Лишь когда я опустила кисть и потянулась за другой краской, наши взгляды встретились.

Она долго смотрела не на меня, а на картину. Потом вдруг улыбнулась.

— Надо же...

— Что?

Она тихонько поставила чашку на перила террасы и подошла ближе.

— Ты снова рисуешь.

Я непонимающе посмотрела на нее.

— А что в этом такого?

Мама провела взглядом по холсту, потом перевела его на разбросанные рядом кисти, испачканные краской пальцы, баночки с водой, карандаши.

— Ты очень любила рисовать, когда была подростком.

Я замерла.

— Правда?

Она кивнула, но улыбка на ее лице стала какой-то грустной.

— Ты могла часами сидеть у себя в комнате. Мы с папой постоянно заглядывали проверить, не забыла ли ты поесть. А ты только махала рукой и говорила: «Еще пять минут». Эти пять минут почти всегда превращались в пять часов.

Я невольно улыбнулась.

— Похоже, ничего не изменилось.

Мама тихо усмехнулась.

— Совсем ничего.

Она осторожно взяла лежавший рядом карандаш и покрутила его в руках.

— Потом, когда начались твои первые показы, съемки, постоянные перелеты, ты почти перестала рисовать. Говорила, что времени совсем нет. Иногда жаловалась, что скучаешь по этому, но всегда откладывала.

Она тяжело вздохнула.

— Забавно получается.

— Что именно?

— Ты потеряла почти всю свою жизнь, а первое, к чему снова потянулась, оказалось именно то, что когда-то любила сильнее всего.

Я медленно перевела взгляд на холст.

Мне хотелось почувствовать радость от этих слов. Хотелось поверить, что хотя бы маленькая часть прежней Инесс каким-то чудом осталась во мне. Но вместо этого я почувствовала тихую грусть.

— Получается, это не совсем я выбрала рисование.

Мама покачала головой и мягко положила ладонь мне на плечо.

— Нет, доченька.

Она улыбнулась сквозь подступающие слезы.

— Это как раз ты и выбрала. Просто иногда сердце помнит чуть дольше, чем память.

Джуд стал другим.

Наверное, любой человек со стороны сказал бы, что он относился ко мне по-прежнему хорошо. Он всегда здоровался, интересовался моим самочувствием, спрашивал, не нужно ли мне чего-нибудь купить, предупреждал, если задерживался на тренировке или уезжал на несколько дней. Он никогда не повышал на меня голос, не позволял себе резких слов и неизменно оставался внимательным. Но между нами исчезло то тепло, которое, как мне казалось, должно было существовать между мужем и женой. Он больше не задерживал на мне взгляд, не садился рядом без необходимости, не пытался заговорить просто потому, что соскучился. Иногда мне даже казалось, что он боится случайно переступить невидимую черту.

Возможно, виновата была я сама. В тот первый день после операции именно я попросила его не держать меня за руку. Именно я попросила оставить меня одну. Именно я настояла на том, чтобы мы жили в разных спальнях. Я собственными руками построила между нами стену, а он просто уважал мое решение. Он никогда не пытался разрушить ее силой. Не навязывал свое присутствие. Не просил снова полюбить его. Он словно смирился с тем, что прежней Инесс больше нет, а рядом с ним живет совершенно другой человек, которого нельзя заставить чувствовать то, чего он не испытывает.

Иногда я ловила себя на странной мысли. А что, если его чувства тоже начали угасать? Ведь он любил ту женщину, которая знала каждую его привычку, смеялась над его шутками раньше, чем он успевал закончить фразу, спорила с ним из-за пустяков, ревновала к девушкам на улице, засыпала у него на плече и говорила, что без него не проживет ни дня. Я же не была ею. Я носила ее имя, жила в ее доме, спала в ее комнате, читала письма, которые она оставила, но внутри была совершенно другим человеком. Может быть, каждый раз, глядя на меня, Джуд видел лишь чужое лицо с глазами своей жены. И, возможно, это было куда больнее, чем просто потерять любимого человека. Ведь человек оставался рядом. Только той, которую он любил, больше не существовало.

Последние несколько дней происходило что-то странное, чего я не могла объяснить ни себе, ни окружающим. Я замечала это не сразу, а только тогда, когда очередная картина была почти закончена. Каждый раз я собиралась написать что-то новое: городской пейзаж, сад возле дома, небо перед закатом или портрет человека, которого никогда не существовало. Но спустя какое-то время понимала, что кисть снова привела меня в одно и то же место. Это было подножие огромного водопада.

Высокие отвесные скалы, с которых с грохотом обрушивались потоки воды, густая зелень вокруг, легкий туман, поднимающийся над рекой, и солнечный свет, рассыпавшийся в миллионах крошечных капель. Я рисовала его снова и снова, каждый раз с удивительной уверенностью, будто не придумывала этот пейзаж, а просто воспроизводила его по памяти.

Меня поражало, насколько хорошо я знала это место. Я не задумывалась, где должна лежать тень, как изгибается берег, с какой стороны падает свет или какого оттенка вода у самых камней. Все получалось само собой. Иногда я даже ловила себя на том, что заранее знаю, куда должна лечь следующая линия кисти. Словно мои руки помнили гораздо больше, чем голова. Но картины были не самым странным. Водопад начал приходить ко мне во сне.

Каждую ночь сон начинался одинаково. Я слышала оглушительный шум падающей воды еще до того, как успевала открыть глаза. Воздух был прохладным и влажным, одежда слегка намокала от мельчайших капель, а вокруг пахло мокрыми камнями и свежей зеленью. Я стояла у подножия этого огромного водопада и почему-то точно знала, что уже была здесь когда-то. Не во сне. В настоящей жизни. Самого места я не боялась. Наоборот.

Стоило мне оказаться там, как внутри появлялось странное чувство покоя, которого я давно не испытывала. Будто именно здесь происходило что-то очень важное. Что-то настолько дорогое, что даже операция не смогла стереть это полностью. Я чувствовала, что рядом должен быть кто-то еще. Иногда мне казалось, что за моей спиной раздаются шаги или тихий смех, но стоило обернуться, как сон рассыпался.

Я просыпалась среди ночи с ощущением, будто действительно только что стояла возле этого водопада. Сердце билось быстрее обычного, в ушах еще несколько секунд звучал шум падающей воды, а ладони почему-то были холодными. Я садилась на кровати, пыталась убедить себя, что это всего лишь сон, но внутри росла уверенность: это место существовало. И когда-то оно значило для меня намного больше, чем просто красивый пейзаж.

Сегодня я снова стояла перед этой картиной.

Она уже давно высохла, но я почему-то каждый день возвращалась к ней, словно надеялась однажды увидеть в ней то, чего не замечала раньше. Я долго рассматривала каждый мазок, каждую линию, каждый камень у подножия водопада. Кончиками пальцев я осторожно провела по шероховатой поверхности холста, будто могла почувствовать холод брызг или влажный воздух, который сама же когда-то перенесла на полотно. Казалось невероятным, что это место существует только в моих снах. Оно выглядело слишком настоящим, слишком живым, чтобы быть плодом воображения.

Чем дольше я смотрела, тем сильнее внутри рождалось странное чувство. Не воспоминание — до него было еще очень далеко. Скорее необъяснимая тоска. Такая, которая появляется, когда долго не можешь попасть домой, хотя даже не знаешь, где этот дом находится. Мне хотелось оказаться там. Услышать шум воды не во сне, а наяву. Коснуться мокрых камней, почувствовать на лице прохладные капли, вдохнуть этот влажный воздух. Я не понимала, почему меня так тянет именно к этому месту, но была уверена в одном — оно существовало.

— Почему же мне так больно?

Слова сорвались с губ почти беззвучно. Я медленно прижала ладонь к груди, туда, где сердце вдруг сжалось с такой силой, будто кто-то невидимый крепко стиснул его в кулаке. Это была не физическая боль. Врачи сказали бы, после операции все показатели были в норме. Но внутри происходило что-то, чему не существовало объяснения. Казалось, душа плакала о чем-то, чего сама уже не могла вспомнить.

Я продолжала смотреть на водопад, написанный собственной рукой. Всего лишь краска на холсте. Всего лишь картина. Но почему тогда мне хотелось плакать так, словно вместе с ней я потеряла целую жизнь? Почему одно только изображение заставляло сердце биться быстрее, а глаза наполнялись слезами? Я отчаянно пыталась найти ответ, перебирала в голове десятки мыслей, но каждая из них разбивалась о пустоту. Память молчала. Она не давала мне ни одного имени, ни одной даты, ни одного события. Только эту необъяснимую боль, которая становилась сильнее всякий раз, когда я смотрела на водопад.

Я медленно опустилась на стоявшую рядом скамью, продолжая держаться за грудь. Наверное, если бы кто-нибудь спросил меня сейчас, что я чувствую, я не смогла бы подобрать ни одного точного слова. Это было похоже на тоску по человеку, лицо которого стерлось из памяти. На ожидание того, кто давно не возвращался домой. На ощущение, будто внутри меня существует огромная пустота, и именно это место когда-то заполняло ее целиком. Я не могла объяснить самой себе, почему душа болит так сильно. Но впервые после операции мне стало страшно от одной мысли.

А что, если память не исчезла совсем?

Что, если она просто нашла другой способ напоминать о себе? Болью, происхождение которой я никогда не смогу понять.

Я настолько глубоко ушла в собственные мысли, что перестала замечать все вокруг. Время словно растворилось. Перед глазами был только водопад, шум которого я почти слышала, хотя вокруг стояла привычная тишина сада. Я сидела неподвижно, продолжая смотреть на картину так, будто она вот-вот должна была ответить на все вопросы, которые уже несколько дней не давали мне покоя.

За спиной тихо скрипнула дверь террасы. Я не обернулась. Послышались неторопливые шаги по деревянному настилу, затем по садовой дорожке. Кто-то остановился совсем рядом. Несколько секунд он молчал, словно не хотел нарушать мои мысли, и только потом негромко произнес:

— Рисуешь?

От неожиданности я вздрогнула и резко обернулась.

Джуд стоял в нескольких шагах от меня. На плече висела спортивная сумка, волосы были еще немного влажными после душа, а на лице читалась привычная усталость человека, который только вернулся после очередных тренировок. Он посмотрел сначала на меня, потом на холст, и я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время вижу его не мельком за ужином и не случайно в коридоре дома, а вот так — спокойно, без спешки. Я перевела взгляд обратно на картину.

— Да...

Немного помолчав, тихо добавила:

— Уже который день рисую одно и то же.

Джуд подошел ближе. Он не заглядывал мне через плечо и не пытался рассмотреть холст слишком внимательно. Просто остановился рядом, соблюдая ту самую осторожную дистанцию, которая давно стала привычной между нами.

Когда его взгляд наконец остановился на картине, он едва заметно изменился. Я этого почти не уловила. Но в его глазах на одно короткое мгновение промелькнуло что-то очень похожее на растерянность. Или воспоминание.

Его взгляд не отрывался от картины. Казалось, он перестал замечать и меня, и сад вокруг, и даже вечерний ветер, который лениво перебирал листья над нашими головами. Я нарушила молчание первой.

— Ты знаешь это место?

Джуд медленно вдохнул, будто вопрос оказался намного тяжелее, чем можно было ожидать.

— Знаю.

Ответ прозвучал совсем тихо. Он подошел ближе к картине и долго рассматривал ее, проводя взглядом по каждой детали. По скалам. По воде. По камням у подножия.

— Ты нарисовала его почти таким, каким оно было на самом деле.

Я удивленно посмотрела на него.

— Правда?

Он едва заметно кивнул.

— Даже свет. Именно так солнце падало на воду.

Я нахмурилась.

— Но я никогда там не была.

Он перевел взгляд на меня. В его глазах промелькнула боль. Та, которая приходит, когда понимаешь, что человек напротив говорит это совершенно искренне.

— Была.

Он сказал это почти шепотом.

— Мы были там вместе.

Я еще какое-то время молча смотрела на картину, а потом неожиданно заговорила, не отрывая взгляда от водопада.

— Знаешь, мне кажется, я начинаю кое-что понимать.

Джуд вопросительно посмотрел на меня. Я медленно повернулась к нему.

— Я вижу, как ты изменился.

Он ничего не ответил.

— Не знаю, может быть, ты и раньше был таким. Я ведь не помню тебя. Но, мне кажется, что нет.

Я грустно улыбнулась.

— Когда я только проснулась после операции, мне казалось, что ты просто очень терпеливый человек. Теперь понимаю, что дело не только в этом.

Я сделала небольшую паузу, подбирая слова.

— Ты стал держаться подальше. Почти не разговариваешь со мной. Почти не смотришь на меня. Даже дома тебя будто нет. Иногда мне кажется, что рядом живет просто хороший человек, который чувствует ответственность за меня. Но не муж.

Он опустил взгляд. Я продолжила уже тише:

— Не думаю, что так смотрят на любимую женщину.

Ветер слегка пошевелил край холста.

— И знаешь, я не обижаюсь.

Я покачала головой.

— Правда не обижаюсь. Наверное, я очень сильно тебя разочаровала.

Эти слова дались неожиданно тяжело.

— Вместо жены ты получил человека, который не узнает тебя, не помнит вашу жизнь, не помнит, как любила тебя. Наверное, каждый день, когда ты смотришь на меня, ты надеешься увидеть хоть что-то знакомое, а видишь совершенно чужого человека.

Я невольно усмехнулась, но эта усмешка вышла горькой.

— Честно говоря, я бы, наверное, тоже устала.

Я долго молчала после своих же слов.

Настолько долго, что шум водопада на картине будто стал громче, чем шелест листьев вокруг нас. В груди снова появилась та самая тяжесть, которую я уже начинала узнавать. Она приходила всякий раз, когда разговор заходил о нашем прошлом. О любви, которой я не помнила. О жизни, которую прожила не я, а какая-то другая Инесс, оставившая мне только свое имя.

Я медленно подняла на него глаза.

— Давай перестанем делать вид, что всё по-прежнему.

Слова давались тяжело, но остановиться я уже не могла.

— Мы оба понимаем, что ничего не осталось таким, каким было раньше. Ты стараешься быть сильным. Я стараюсь привыкнуть к человеку, которого называют моим мужем. Мы разговариваем, ужинаем за одним столом, живем в одном доме, но ведь это совсем не та жизнь, которая была у вас.

Я намеренно сказала «у вас». Не «у нас». Потому что пока не чувствовала права произносить это слово.

— Мне кажется, мы оба очень устали притворяться.

Джуд молчал. Я видела, как напряглась его челюсть.

— Мы можем просто развестись, Джуд.

Эти слова прозвучали почти шепотом.

— Ты еще молодой. У тебя впереди вся жизнь. Ты заслуживаешь женщину, которая будет смотреть на тебя так же, как прежняя Инесс. А я...

Я опустила взгляд.

— Я не смогу стать ею.

На несколько секунд наступила такая тишина, что я слышала только собственное дыхание. Потом Джуд тихо рассмеялся. Не весело. Скорее от бессилия. Он провел рукой по лицу, словно пытался прогнать усталость, и только потом посмотрел на меня.

— Знаешь...

Он говорил очень спокойно.

— За этот месяц мне столько раз говорили, что нужно отпустить тебя.

Он улыбнулся, но в этой улыбке совсем не было радости.

— Врачи. Психолог. Даже твой отец однажды сказал: «Если ей так будет легче, отпусти».

Он ненадолго замолчал.

— И только один человек ни разу не попросил меня это сделать.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Ты.

Он сделал шаг ближе.

— Потому что прежняя Инесс никогда бы мне этого не предложила.

Я грустно улыбнулась.

— Но ведь я уже не она.

— Да.

Он кивнул почти сразу.

— Не она.

Его голос стал тише.

— Но ты всё ещё человек, которого я обещал любить.

Он смотрел на меня так, будто каждое следующее слово причиняло ему боль.

— Если однажды ты сама решишь уйти, я не стану удерживать тебя силой.

Он сделал короткую паузу.

— Но, пожалуйста, не принимай это решение за меня. Потому что, если бы я хотел уйти, меня бы здесь уже давно не было.

Джуд долго ничего не говорил. Он отвернулся, опустив взгляд куда-то под ноги, словно пытался найти правильные слова среди каменной дорожки сада. Вечерний ветер едва заметно шевелил листья над нашими головами, а где-то совсем рядом продолжала петь птица, которой, казалось, не было никакого дела до того, что сейчас рушилось между двумя людьми. Когда он наконец заговорил, голос звучал тише обычного.

— Инесс, давай договоримся.

Я вопросительно посмотрела на него.

Он провел ладонью по лицу, будто собираясь с мыслями.

— Просто дай нам немного времени.

Я молчала. Он продолжил:

— Полгода. Всего полгода.

Он сказал это спокойно, без отчаяния, без попытки вызвать жалость. Именно поэтому его слова прозвучали так тяжело.

— Не потому, что я верю в чудо. И не потому, что надеюсь, будто однажды ты проснешься и вдруг всё вспомнишь.

Он невесело улыбнулся.

— Я прошу совсем о другом.

Он поднял на меня глаза.

— Позволь нам познакомиться заново.

Я почувствовала, как внутри снова появилось то странное ощущение вины.

— Джуд...

Он мягко покачал головой, не давая мне договорить.

— Если через эти полгода ты однажды посмотришь на меня и поймешь, что ничего не изменилось, если рядом со мной тебе по-прежнему будет пусто, если твое сердце так и останется молчать...

Он сделал паузу. Казалось, каждое следующее слово давалось ему через силу.

— Тогда я сам отвезу тебя в суд.Сам подпишу документы. И больше никогда не стану просить тебя остаться.

Он говорил это удивительно ровно. Будто заранее репетировал этот разговор десятки раз, оставаясь один в гостиничных номерах после матчей или за рулем машины по дороге домой.

— Я не хочу, чтобы ты жила рядом со мной из жалости. Не хочу, чтобы чувствовала себя обязанной. И уж точно не хочу стать человеком, которого ты однажды возненавидишь за то, что он не смог отпустить.

Он сделал еще один шаг, но остановился, так и не приблизившись ко мне вплотную.

— Но если существует хотя бы один шанс из тысячи, что однажды ты сама захочешь остаться.

Он впервые за весь разговор опустил глаза.

— Я не смогу простить себе, если даже не попробую.

Мой взгляд снова скользнул к картине с водопадом. Странно... Я не помнила ни одного дня своей прошлой жизни, но почему-то именно сейчас мне казалось, что прежняя Инесс не любила принимать поспешных решений. Возможно, я ошибалась. Возможно, это было лишь мое желание верить, что когда-то я умела слушать не только разум, но и сердце. Я медленно кивнула.

— Хорошо.

Это слово прозвучало совсем тихо, но Джуд услышал его сразу. Я не знала, к чему приведут эти полгода. Не знала, смогу ли когда-нибудь посмотреть на него так, как смотрела женщина, которую он потерял. Не знала, проснется ли однажды память или мое сердце так и останется равнодушным. Будущее по-прежнему было для меня таким же неизвестным, как и прошлое.

Но одно я понимала совершенно ясно.

Когда-то, задолго до операции, среди миллиардов людей я выбрала именно его.

Я могла забыть день нашей свадьбы.

Могла забыть первое признание в любви. Могла забыть каждое счастливое и каждое тяжелое мгновение, которое мы пережили вместе. Но ведь был момент, когда я сказала ему «да». И та Инесс, которой я больше не помнила, наверняка сделала это не случайно.

Если женщина, которой я когда-то была, доверила этому человеку всю свою жизнь, то, может быть, стоило хотя бы попытаться понять почему. Ради себя самой. Мне тоже хотелось узнать, за какого человека я однажды решила выйти замуж.

Дорогие читатели, вот и подошла к концу первая часть этой истории.На самом деле эта работа была написана уже давно, и изначально у неё был совсем другой, далеко не самый счастливый финал. Но, наблюдая за тем, как вы полюбили Инесс и Джуда, как переживали за них и проживали вместе с ними каждый момент, я поняла, что не смогу закончить эту историю таким концом.Поэтому я приняла решение написать вторую часть. Надеюсь, она подарит вам ещё больше эмоций, переживаний и моментов, которые останутся в вашей памяти.Спасибо каждому, кто был с нами с самого начала и прошёл этот путь до конца. Ваша поддержка, комментарии и любовь к этой истории значат для меня гораздо больше, чем вы можете представить:))❤️