Глава 3

Первое сиденье справа.

Школьный автобус номер 117 был для города просто старым железным фургоном, но для Ноэми это был передвижной замок. Здесь не было запаха маминых горьких духов или ледяного молчания. Здесь пахло разогретым винилом сидений, яблоками из детских рюкзаков и неизменным мятным чаем Гарри.

Ноэми было двенадцать, когда это стало их традицией: после своих уроков она не шла домой, а ждала отца на парковке.

— Прыгай, штурман! — кричал Гарри, распахивая тяжелую дверь с характерным шипением.

Ноэми запрыгивала на первое сиденье, прямо за его правым плечом. Это место считалось «королевским». Никто из школьников не смел на него претендовать — все знали, что это место для «рыжей дочки дяди Гарри».

— Пап, сегодня в столовой давали какую-то подошву вместо котлет, — жаловалась она, закидывая рюкзак на пол.

— А я припас для тебя кое-что получше подошвы, — Гарри, не отрываясь от зеркала заднего вида, кивнул на бардачок. Там, завернутый в фольгу, лежал сэндвич с ветчиной и сыром — именно такой, как она любила.

Автобус плавно тронулся. Гарри водил так, будто танцевал: огромный руль в его руках казался невесомым. Он знал каждую выбоину на дороге, каждое дерево.

— Смотри внимательно, Ноэми, — сказал он, когда они выехали на извилистое шоссе. — Видишь тот знак «Уступи дорогу»?

— Конечно, пап. Я не маленькая.

— В жизни, милая, этот знак будет попадаться тебе постоянно. Люди будут требовать, чтобы ты уступила им свой путь, свои мечты, своё время. Но секрет в том, что ты должна тормозить только тогда, когда это действительно нужно тебе, а не потому, что кто-то на тебя давит сигналом.

Он нажал на тормоз перед переходом, пропуская пожилую женщину.

— И помни про «слепые зоны», — продолжил он, глядя в боковые зеркала. — У каждого человека есть сторона, с которой он ничего не видит. Мама... — он замолчал на секунду, подбирая слова. — У мамы очень большая слепая зона. Она не видит, как сильно ты стараешься. Но это не значит, что тебя нет. Это значит, что ей нужно поправить зеркала, а не тебе менять маршрут.

Ноэми слушала его, завороженная. Эти уроки вождения жизни значили для неё больше, чем все школьные лекции.

— Пап, а если я когда-нибудь захочу уехать? — вдруг спросила она. — Далеко. Туда, где нет этого города?

Гарри на мгновение крепче сжал руль. Его сердце кольнуло — он представил пустой дом без её смеха, но тут же улыбнулся.

— Тогда я сам заправлю тебе полный бак, Ноэми. Я вожу этот автобус, чтобы дети добирались до дома, но тебя я хочу довезти до твоей мечты. Только обещай мне одно: никогда не позволяй никому занять место водителя в твоей жизни. Поняла? Жми на газ сама.

В тот вечер, когда они возвращались в депо, Гарри разрешил ей сесть к нему на колени и взяться за руль, пока они медленно катились по пустой стоянке. Огромное колесо руля под её маленькими ладонями казалось дверью в будущее

— Ты ведешь, Ноэми! Чувствуешь? — смеялся он, придерживая её за талию.

— Чувствую, папа!

Она чувствовала силу. Она чувствовала, что пока его руки на её плечах, она сможет вырулить из любого тупика.

Когда автобус замер в депо, и Гарри выключил двигатель, в салоне воцарилась особенная, звенящая тишина. Но работа на сегодня не закончилась. У них был еще один пункт назначения — самый важный.

— Ну что, штурман? — Гарри подмигнул Ноэми, снимая кепку и взъерошивая свои рыжие волосы. — План «Золотистая корочка» в силе?

— Всегда в силе, пап! — отозвалась она, спрыгивая с подножки.

Они зашли в небольшую лавку «У старого Джо», откуда всегда тянуло специями и жареным фритюром. Гарри купил целую корзинку её любимой жареной курочки — хрустящей, горячей, обжигающей пальцы.

Они не пошли домой. Дома была Луиза. Там нужно было соблюдать приличия, не шуметь и выслушивать жалобы на «запах еды, который пропитывает занавески». Вместо этого они направились к окраине парка, где на небольшом холме рос столетний дуб. Его ветви были такими густыми, что даже в самый сильный ливень под ними оставался сухой островок земли.

Там, прямо под узловатыми корнями, стояла их личная лавочка. Гарри сам когда-то её подкрасил в темно-зеленый цвет.

— Это наше место, Ноэми, — сказал Гарри, усаживаясь и открывая корзинку. — Здесь Луиза нас не найдет со своими нравоучениями.

Они ели прямо руками, смеясь и вытирая жирные пальцы салфетками. В лучах заходящего солнца их рыжие волосы казались частью этого дуба, частью золотой осени.

— Знаешь, папа, — Ноэми задумчиво покрутила в руке крылышко. — Иногда мне кажется, что Луиза нас просто... не видит. Ну, как тех призраков из твоих сказок.

Гарри на мгновение перестал жевать. Он посмотрел на свою двенадцатилетнюю дочь — в её глазах было слишком много взрослой грусти для такого возраста.

— Она видит, милая. Просто её глаза смотрят внутрь себя, а не наружу. Там, внутри неё, очень темно. Но посмотри на этот дуб.

Он похлопал ладонью по мощному стволу.

— У него глубокие корни. Гроза может сломать ветки, может оборвать листья, но дерево устоит, потому что его сердце — в земле. Мы с тобой — как этот дуб. Луиза может быть грозой, но она не может нас вырвать. Поняла?

Ноэми кивнула, прижимаясь к плечу отца. Запах жареной курицы и старой коры навсегда впечатывался в её память как запах абсолютного счастья. Она смотрела на город внизу и чувствовала, что пока они здесь, под этим деревом, ничто не может причинить ей боль.

— Если мне когда-нибудь будет плохо, я приду сюда, — прошептала она.

— Приходи, — серьезно ответил Гарри. — Даже если меня не будет рядом, я оставлю здесь для тебя немного своего тепла.

Когда они наконец вернулись домой, Луиза встретила их в коридоре. Она стояла в тени, скрестив руки на груди. Её голубые глаза казались ледяными осколками.

— Опять воняете этой дешевой едой, — процедила она, переводя взгляд с мужа на дочь. — Гарри, ты портишь ей желудок и манеры. Она выглядит как оборванка с окраины.

— Она выглядит как счастливый ребенок, Луиза, — спокойно ответил Гарри, проходя мимо неё и увлекая Ноэми за собой.

В ту ночь Ноэми засыпала с улыбкой, чувствуя на губах соль и специи их тайного ужина. Она была «штурманом», она была «рыжим пламенем», и у неё был её дуб.