Кто-то всё же пришёл

В ванной пахло старым шампунем и холодной водой. Джисон сидел на полу, спиной к двери, сжавшись в комок. Свет не включал. Только слабое, почти умирающее освещение из коридора пробивалось снизу — узкой полоской под дверью. В наушниках играла песня, которую он слушал, наверное, уже сотый раз. Тихий голос будто шептал ему на ухо: «Останься… пожалуйста…»

Он не плакал вслух. Просто капало. Как из крана, который не закрыли до конца. Слёзы стекали по щекам, капали на худи, исчезали в сером ворсе.

В руке он сжимал мятый лист бумаги. Минхо. Его почерк. Та записка."Не спи тут. Замёрзнешь. Хотя бы закрой дверь покрепче. – М."

Иногда Джисон смотрел на эти слова и чувствовал, будто ему есть зачем вставать.А иногда — как сейчас — он только сильнее проваливался.Потому что знал: это неправда. Все отступают. Все уходят. Минхо тоже уйдёт.И тогда — что останется?

Он зажмурился, вдавив лоб в колени. Хотел, чтобы весь мир замолчал. Чтобы его не было.Хотел исчезнуть. Но...Что-то щёлкнуло.Далеко — где-то внизу. Потом — лёгкие шаги по лестнице.Он затаился. Стер звук в наушниках. Сердце громко стучало в груди, будто кто-то пытался выломать ему рёбра изнутри.

Стук. Мягкий. Почти несмелый.

— Джисон?.. — голос. Тёплый, низкий. Женский.Он замер.— Это Юна. Я… я просто пришла.Пауза.— Ты ведь здесь, да?

Он не шевелился. Не мог. Голос пробил сквозь него — как будто где-то в груди дрогнуло что-то забытое.

— Я звонила. Писала. Меня не пускали. Мама сказала, что ты на каникулах.Юна выдохнула.— Я не поверила. И вот... я тут.

Он прижал лоб к коленям. Так сильно, что стало больно. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким.Даже она.

— Помнишь, как мы прятались у бабушки под столом, когда она ругалась на папу? — продолжала Юна. — Ты всегда сидел с закрытыми глазами. Говорил: «Если не видеть — значит, этого нет».

Уголок его губ чуть дрогнул. Почти незаметно. Но он не ответил.

— Я не стану ничего спрашивать, Джисон. Не буду лезть.Только скажи… можно я войду?

Он медленно потянулся, руки дрожали. Щелчок замка был почти неслышен — но он прозвучал, как удар молнии.

Дверь чуть приоткрылась. Юна выглянула осторожно, будто боялась спугнуть птицу.Увидела его — сидящего на полу, в темноте. Щёки мокрые, волосы растрёпаны, худи слишком большое. Он выглядел не просто уставшим — сломанным.

Она не ахнула, не задала вопросов, не бросилась с расспросами. Просто опустилась на колени и села рядом, не касаясь его.

— Я купила твой любимый горячий шоколад, — прошептала. — С корицей. В термосе. Он чуть остыл, но ещё тёплый.

Он не ответил. Но вдруг резко двинулся — и прижался к ней. Словно провалился в неё.Юна не колебалась. Обняла.Медленно. Мягко. Как когда-то, в детстве.И он заплакал. Настояще. Громко. С хрипами.Плечи вздрагивали. Звуки были уродливые, рваные. Он плакал так, как плачут не один час — когда больше не можешь держать.

Юна прижала его ближе. Погладила по голове.

— Всё хорошо, малыш. Всё-всё. Я здесь. Я слышу.

— Я… я не… — он попытался говорить, но в горле пересохло.— Тсс. Не нужно.Она держала его крепко. Как будто хотела закрыть собой от всего.

— Никто не видит, как больно, — прошептал он, почти в себя. — Все смотрят… и будто радуются.

— Я вижу, — сказала Юна. — Всегда видела.

Они замолчали.Прошло, может, десять минут. Может, сорок.Тишина в ванной казалась другим миром. Здесь не было крика родителей, не было пустоты, не было Минхо, который не отвечает.Была только она.

— Они знают, что со мной что-то не так, — сказал он вдруг. — И им всё равно. Иногда кажется, они даже… хотят, чтобы я…

Он не закончил.Юна глубже вдохнула.

— Они не имеют права на тебя. Ни один человек не имеет.Она чуть отстранилась, заглянула ему в глаза.— Ты — не их продукт. Ты не сломанный. Ты живой. И это уже подвиг.

Он смотрел на неё. На её глаза, в которых не было страха. Только злость и любовь вперемешку.И он вдруг понял — она не уйдёт. Не отвернётся. Не сдастся.

— Я не могу всё исправить, — сказала она. — Но могу быть рядом. Хоть немного. Пока ты не встанешь сам.

Он кивнул. Слишком тихо.Она протянула термос. Он взял. Сделал глоток. Шоколад действительно был с корицей.

— Я больше не спрошу, что случилось. Только одно скажу.Юна улыбнулась. Устало. Но тепло.

— Ты мне нужен. Ты — это ты. Даже если тебе кажется, что ты уже ничто.

И он заплакал снова. Но уже по-другому. Как будто в нём оттаивал лёд, который он носил в себе годами.