4. Миранис. Скорбь - 3

Котенок заглянул в полуоткрытую дверь. Никого. Прокрался по ковру, притаился за ножкой стула и тщательно вылизал переднюю лапку. Он уже собирался прыгнуть на кресло, устроиться на мягких подушках, как заметил: у спящего камина лежало и искрилось в отблесках огня маленькое. Круглое...

Интересно... Он подкрался к вещице, осторожно, медленно, каждый миг готовый отпрыгнуть, убежать обратно в полуоткрытую дверь... и не спускал взгляда с игры искорок на круглом, интересном. А когда это круглое было уже близко — подпрыгнул от неожиданного звука. Зашипел... и все же не убежал...

Это далеко. Кошка-мать мурлыкала, что далеко это неопасно.

Котенок вновь прокрался к блестящей вещичке. Застыл совсем рядом, принюхался. Не пахнет. Совсем. Потрогал лапкой. Шевелится. Толкнул, легонечко. Катится! Котенок зашипел грозно, прыгнул, и бросился догонять сверкающую вещичку. И еще толкнуть, догнать, толкнуть, еще!

***

Ведь день она не могла успокоиться. Душили дурные предчувствия, а встретиться с Рэми хотелось даже сильнее, чем обычно. Она не спала почти всю ночь... стоило ей забыться коротким сном, как начинали мучить кошмары. Она видела то Рэми, мертвого, бледного, то зовущего брата Армана, то опасную синеву грани...

Не выдержав, она даже попробовала пойти в покои жениха, но Рэми там не было, а его «тень» вежливо заметил:

— Мой архан на дежурстве. А вам я хотел бы напомнить о запрете принца.

«Почему Миранис запретил встречаться с Рэми? По какому праву?» — чуть не заплакала Аланна. До этого она терпеливо ждала, ведь помолка закончится, уже совсем скоро, и тогда она станет женой Рэми, а Миранис ничего не сможет запретить... ждать совсем недолго...

Но в замке ходили дивные слухи, Рэми перестал отвечать на письма, а теперь еще и этот сон.

— Что-то передать? — голос хариба убивал сочувствием.

Аланна ненавидела, когда ей сочувствовали. Боги, привычная с детства «держать лицо», она опозорилась перед харибом жениха из-за какого-то сна? Предчувствий? Узнают при дворе, стыда не оберешься.

— Когда он вернется, скажешь об этом моей харибе, — сказала Аланна, ловя удивление в глазах «тени архана». И только потому не добавила: «...и что с ним все в порядке».

— Как прикажете, моя архана, — поклонился хариб.

Аланна чуть ли не выбежала из покоев Рэми и понеслась по запутанным коридорам замка. Лишь когда зашуршал под ногами мягкий ковер, приглушая шаги, она со страхом поняла, что забрела в личные апартаменты принца.

И как только дошла сюда, минуя стражу? Хотя да, стража в последнее время ее не трогает. Может, как невесту телохранителя принца, или как невесту любимого брата главы северного рода, Аланна не знала, да, по сути, ей было все равно. Как и «не замечала» она назойливой охраны, что наблюдала за каждым ее шагом вне замка. Если Рэми и Арману так спокойнее, пусть будет эта охрана.

Дверь в кабинет принца была, как ни странно, приоткрыта. И как же потянуло шагнуть к этой открытой двери, заглянуть внутрь, хотя бы на миг увидеть Рэми... убедиться, что он живой, рядом с принцем, и наконец, успокоиться. Глупо и смешно. Совсем недостойно арханы, тем более, недостойно невесты высшего мага. И Аланна чуть было не прошла мимо, как услышала доносившийся из коридора странный шум.

Что-то покатилось по полу, что-то серебристое полетело к лестнице, потом показалось пушистое тельце, и Аланна поймала полосатого шалунишку за шкирку, прошептав:

— Боги, в покоях принца!

Котенок извивался, сопротивляюще верещал, вырываясь. Но Аланна уже проносилась по коридорам, поглаживая бархатистые ушки котенка. Отворялись перед ней двери, сгибались в низких поклонах дозорные, мягко покачивались тронутые сквозняком портьеры, и Аланна не уставала ругать себя за глупость. Рэми жив и здоров, какая беда может настигнуть его в замке? Дух замка не допустит, магия, охраняющая повелителя и его семью, телохранителей — не допустит. А дурное предчувствие в груди... дурь, и ничего более.

Котенок постепенно успокоился, замурлыкал, его мордочка потерлась о ладони Аланны, потыкалась в подушечки пальцев в поисках молока, и, не получив желаемого, звереныш просительно мяукнул.

— Вот ты где! — девочка в коротеньком платьице вынырнула из бокового коридора так неожиданно, что Аланна чуть было не выпустила из рук несчастного котенка.

Веснушчатая девчонка спохватилась, неуклюже поклонилась. Ее личико потемнело в полумраке коридора от залившей его краски, а голос заметно задрожал:

— Прошу прощения, архана.

— Береги его, — ласково ответила Аланна, отдавая котенка хозяйке. — Больше не отпускай.

***

Зина почти бежала, стараясь миновать эти коридоры. Она бы никогда сюда и не заглянула, только вот советник повелителя Ферин был на диво старомоден. Он не любил исполнительного и невидимого духа замка, зато любил молоденьких служанок и требовал от них большего, чем подача фруктов или смена постели.

В первый раз Зина попалась на глаза Ферину полгода назад. Тогда она была другой: «пышкой», за ней бегал ученик повара и все поговаривали о свадьбе. И тогда, ранней весной, увидела она во дворе замка стройного, разодетого в пышные одежды Ферина.

Говорили Зине умудренные опытом служанки — не показывайся на глаза арханам. Но девушка аж расцвела, когда ее заметил приятно пахнущий советник повелителя. А потом была долгая и страстная ночь: Ферин умел быть нежным. Когда хотел. И тогда он почему-то хотел.

Но минуло несколько лун. Ферин, позабавившись с пышкой, более не брал ее в постель, а глуповатая Зина мигом поумнела, когда сообразила, что ест за двоих.

Ученик повара все еще бредил о свадьбе, а его невеста дурнела от ужаса... Даже она поняла, куда пропадали некоторые «любимицы» Ферина. Зина знала, что домов забвения в городе много, девки в них умирают быстро, потому молодой и симпатичной Зине там будут только рады.

Признаваться, что беременна — нельзя, погубит ее советник. И дитё за муженого не выдашь: ее подруга попыталась. Малыша отнесли в храм, положили на алтарь и под унылое завывание жрецов проступили на тоненьких запястьях ребенка знаки рода отца, да вот только не мужа.

Зина помнит, как вместе со всеми негодовала, когда неверную жену тащили по двору храма. За волосы. Что с ней было потом, Зина не знала... Теперь боялась узнавать, потому и собрала последние денежки, чтобы пойти к колдунье.

На всю жизнь запомнит Зина и беззубый рот женщины, и дикую боль, когда выходил из нее ребенок. Тогда, наверное, и прилип к ней проклятый кашель.

Зина остановилась у ступенек и согнулась, пытаясь всеми силами не кашлять. Нельзя, не здесь. Не возле покоев принца. «Служанка должна быть незаметной», — учила ее мать. Умирать Зина тоже должна незаметно?

Почему боги с ней так жестоки? Ученик повара был заботливым... Стоило любимой пышеньке начать кашлять, как жених привел к ней виссавийца-целителя.

Не забыть ей пронзительных черных глаз поверх тонкого, уложенного аккуратными складками плата. Не забыть холодных слов, произнесенных с легким, едва ощутимым акцентом:

— Ты не пожалела своего ребенка, так почему я должен пожалеть тебя?

Боги, как могут быть целители столь жестоки? Почему?

Вот и здесь коридор обит зеленым, как цвет плаща виссавийца, мелькнувший тогда в дверях каморки:

«Почему зеленый? — подумалось Зине. — Такой красивый цвет, а приносит несчастье...»

В тот день она потеряла все: жениха, родню, друзей. Если целитель отвернулся от Зины, то и другим она была не нужна. А кашель все больше выедал внутренности, все чаще горело в груди по ночам, и все дольше сотрясали тело припадки, пока пышка не иссохла подобно соломе на худой крыше.

Боги, за что?

Угораздило же советника о ней вспомнить. Зина уже дошла до его покоев, когда из-за украшенных резьбой и позолотой створок до нее донесся чужой, издевающийся голос:

— Вижу, что у тебя не совсем получилось, брат. Опять же. А мне убирать следы?

— Не ной, а убирай, иначе ты первый со своего места полетишь.

— Ну это мы еще посмотрим.

Зина отпрянула от двери, пока ее не заметили: что некоторые разговоры лучше не слышать, она поняла еще с детства. Подождала немного, вновь скользнула к двери и осторожно постучала.

— Войди.

Как ни странно, Ферин был один, а неведомый гость куда-то исчез. Увидев Зину, архан нахмурился, окинул ее презрительным взглядом и прошептал:

— Красота иссякает быстро. Особенно у быдла. Но у меня нет времени искать другую.

На этот раз он не был ласков: вжал ее в стену, грубо задрал юбки, взял быстро, больно, не церемонясь, и выставил за дверь:

— Больше не приходи.

Зина была только рада, стрелой полетев по коридорам, и, добежав до узкой винтовой лестницы, согнулась пополам, стараясь не кашлять. Впрочем, боги на этот раз смилостивились и кашель быстро отпустил. Она осторожно, боясь снова закашляться, выпрямилась, и тут-то и заметила у ступеньки маленькую статуэтку Анэйлы на шелковом шнурке...

Ей бы жениха. Любящего. Ей бы вернуться в деревню, пойти к знахарке и упасть на колени, моля о помощи... Ей бы прощения...

«Анэйла, дай мне суженного. Пожалуйста. Такого, как ученик повара... я уж больше не отпущу, не предам, никому кроме него не дамся. Жизнью своей клянусь... никогда. Пожалуйста!» — молила она, прижимая к груди статуэтку.

Дрожащими пальцами Зина связала концы разорванной нити. И амулет, мелькнув в блеске свечей, скрылся в складках грубой холщовой рубахи.

***

После обеда вокруг все будто взбесилось и небо прорвалось, испуская тугие струи дождя. За окном капало, по стеклу змеились капли, множа на полу тени, и во всем замке слегка горели, разгоняли полумрак, светильники.

Сегодня Арман ненавидел свою работу. Он замечал изумленно-настороженные взгляды собственного отряда и старался держаться как можно спокойнее, но удавалось плохо. Хариб, не отходивший от архана ни на шаг, то и дело подавал тайком успокаивающие зелья. Некоторое время они помогали, оглушая, но чуть позднее вновь поднималась к горлу горькая волна, и Арману казалось, что он задыхается. И с трудом он не срывался с места, чтобы закрыться в своих покоях.

Боги, что он тут делает! У него брат умер! А он стоит на этом балконе, вслушивается в плеск дождя и не в силах даже двинуться от скрутившей его боли.

Нар вновь коснулся руки, посмотрел сочувственно и шепнул на ухо:

— Еще недолго.

Арман вдохнул через сжатые зубы холодный, влажный воздух. Нар прав: уже темнеет, с заходом солнца истекут и последние мгновения дежурства, наконец-то. Арман чувствовал, что смертельно устал притворяться, устал тушить в себе горечь и боль.

Его брат умер, а он должен ходить по замку, выслушивать доклады, вникать во что-то..., а Рэми... больше нет.

— Старшой! — позвал кто-то.

Арман резко обернулся. Судя по встревоженному лицу Дэйла, чуют в отряде неладное. И лезть к Арману лишний раз боятся. Но лезут, значит, что-то серьезное.

— Там... — начал коренастый, крепко сбитый дозорный. — Там служанка. Странное с ней что-то. Всегда тихой была, спокойной, а тут как взбеленилась. На людей бросается. И глаза у нее... шальные! Ее повара скрутили и в кладовке заперли. Кляп в рот вставили, а то орала по-страшному. Посмотрел бы ты... Майк говорит, что занят, что по приказу телохранителей...

— Посмотрю, — бесцветно согласился Арман. — Майка сегодня трогать не смей.

Если тебе жизнь, конечно, дорога. Но можешь и тронуть... зверь внутри Армана выл от боли и требовал выхода. Перегрызть бы кому горло-а? Может, легче станет?

Да не станет, увы. И Арман принял из рук Нара очередное зелье и поплелся за дозорным.

Смотреть было не на что. Когда кладовку открыли, оказалось, что служанка лежит в луже крови, посреди метел, уставившись широко открытыми глазами в деревянный, потемневший от времени потолок.

— Мне сказали, что она связана, — холодно отметил Арман, осторожно обойдя лужу крови и нагнувшись к девушке.

Худющая, как и большинство служанок, с натруженными, потрескавшимися руками. На красиво очерченных губах — кровавая пена.

— Она сама! — лепетал повар. — И как выбралась? С веревок-то? Старшой, смилуйтесь, сама она!

Арман приспустил щиты и почувствовал страх повара, неприкрытый, как и у любого рожанина, щитами. Даже не перед старшим или дозорным страх, а перед непонятной, оттого особо страшной смертью.

— Вижу, что сама! — быстро ответил Арман.

Видел, но не верил. Умершая, хоть и была неказистой, а на шее у нее висела статуэтка Анэйлы. Значит, любви у богини просила. Верила. Так с чего бы это? Чтобы служанка сама себе вены перегрызла? Как животное, охваченное... бешенством.

Арман вытер выступивший на лбу пот, пытаясь сосредоточиться на еще одной смерти. Свет фонаря перекрыла тень. Старшой поднял голову и вздрогнул: перед ним стоял хариб наследного принца.

— Уже? — прохрипел дозорный, чувствуя, как у него пересыхает во рту.

Темные глаза хариба чуть блеснули сочувствием. И когда тот кивнул, Арман забыл в одно мгновение и об умершей служанке, и о дозорных, и обо всем мире. Его ждет брат.

— Что прикажешь делать с трупом?

Арман остановился в дверях и, с трудом собравшись мыслями, ответил:

— Пришли магов, пусть запечатлеют все до мелочей, передашь это потом Майку. Пошли за жрецами смерти, пусть заберут тело. И прикажешь духу замка убрать кровь.

— Сделаю, как ты приказал, старшой.

***

Путь до покоев наследного принца показался вечностью. Арман успел собрать воедино все воспоминания о брате: детскую ревность, когда мачеха-виссавийка ласкала Рэми и забывала об Армане, боль потери, когда Рэми сгорел заживо в охваченном пожаром поместье... и удивление по прошествии многих лет — не сгорел. Вот он стоит, живой, невредимый, вот...

А потом гордость за повзрослевшего братишку. За его огромную силу, которой Рэми пока не умел пользоваться. За великую честь для их рода — один из них смог стать телохранителем наследного принца...

И что теперь? Рэми мертв. На этот раз — точно мертв, Арман был оборотнем, и, увы, не мог ошибаться.

Очнулся он у дверей в покои Лерина. Миранис так боится огласки? Думает, что скроет смерть своего телохранителя? Младшего брата главы северного рода? Идиот!

Вслед за харибом Мираниса Арман вошел в пустую сегодня приемную, потом в кабинет Лерина и некоторое время стоял у закрытых дверей, пока хариб мысленно предупреждал принца об их приходе. Темно уже..., но замок и не думал зажигать тут светильников. Будто чувствовал... и покои терялись в мраке, расплывались, хотя обычно Арман, благодаря крови оборотня, и в темноте видел отлично. Не сейчас... сейчас он оглох и ослеп от внезапной боли. Сейчас била его дрожь, ведь там за дверью...

— Войди! — донесся изнутри приказ Мираниса.

Хариб приоткрыл дверь, пропустил Армана, а сам остался снаружи. Внутри было как-то... серо, наверное. Будто Лерин не любил роскошь, презирал ее, никаких украшений, голые стены, одноцветный ковер под ногами, и едва заметная вышивка по серому балдахину и таким же серым, закрывшим окна, шторам.

— Звал, мой принц? — спросил Арман.

— Звал, — ответил тихим, уставшим голосом Миранис, отходя от кровати. Арман вздрогнул, различив в полумраке тело брата на поблескивающих шелковых простынях. — Рэми не должен оставаться один, а меня зовет отец... Обещай, что не выйдешь из спальни. Обещай, что дождешься моего прихода. Что бы ни случилось.

Просит, не приказывает? Во взгляде Мира вдруг мелькнула смертельная усталость и беспомощность..., а еще вина. Но Арману было все равно. Арман уже не обращал внимания на принца, лишь на брата. И впервые с того момента, как увидел мертвого Рэми, поддался, наконец, скорби.

— Обещаю, — ответил он, мечтая только об одном, скорее отделаться от Мираниса.

И принц, будто это почувствовав, тихо вышел.