15. Рэми. Золотая клетка - 1

Как же холодно в этих пещерах...

Варнас облегченно выдохнул, оторвавшись от магического ока. Он не столько жалел гордого Рэми, сколько не хотел терять. Устроившись на троне, младший бог восстанавливал потерянные на око силы. Присутствия сестры, которая в последнее время здесь была чаще, чем у себя в храме, он уже не замечал.

— Это последний раз, когда я тебе помогаю, — сказала Виссавия, — когда я исправляю твои ошибки. Рэми мне нужен в своем уме, и я очень надеюсь, что ты это понимаешь...

— Он и мне таким нужен, — не в силах спорить, выдохнул Варнас.

— Я уже говорила и повторюсь — ты многого не понимаешь. Мои дети... они не кассийцы, они думают иначе, они и живут иначе. Ты не знаешь Рэми, как не знал когда-то Акима. Думаешь, ты выиграл? Посмотри на них, на телохранителей принца. Каждый из них получает силу одиннадцати. Тисмен — зеленый телохранитель. Травник. Лерин — чистый маг. Белый. Кадм — воин, коричневый. Боевая магия, оружие... И ни на одним из них уже не властны боги. Целитель судеб, наделенный сердцем виссавийца... это уже опасность не только для людей, для богов!

— Не посмеешь!

— Это ты посмел, не я! Ты подверг опасности род повелителя, вернув им целителя судеб. Как только он станет телохранителем, он выйдет из-под твоей власти. И, самое смешное, ты сам это сделал. Ты, не я, уговорил когда-то Радона позволить виссавийцу принять в себя душу его сына.

— Ты ошибаешься. Я не хочу, чтобы Рэми стал телохранителем Мираниса. Мне надо только одно — возвысить его до Аланны. С Миранисом он не останется!

— До сих пор не понял, — засмеялась сестра. — Мне нужен Рэми. Нужен с расцветшей в нем силой целителя судеб. А это возможно только после привязки с Миранисом. Только тогда он сможет в полной мере вынести мощь Аши, не раньше. Только тогда он сможет сам лечить судьбы... не как Аши. Не справедливостью. Милосердием.

— Ты убьешь его... — устрашился Варнас. — Ни один человек не может вынести этой ноши.

— Я спасу его. И не только его. И он справится... люди гораздо сильнее, чем ты думаешь, брат. Чем все вы думаете.

И пропала. Наконец-то. Только ведь совсем не было легче...

***

Ночь текла за огромным, во всю стену, окном, то и дело подметала стекло ворохом снежинок. Рэми сидел в кресле, укутанный густым полумраком и лениво любовался на раскинувшийся под ногами магический парк. Гасли одна за другой звезды, становились менее яркими пятна фонарей, укутанные вуалью снега. Временами бесшумно, подобно осторожному зверю, появлялся Тисмен, и некоторое время стоял рядом, внимательно изучая, мешая любоваться на игру снежинок.

Рэми не раздражался. Не дерзил... Зачем? Он покачивался на ласковых волнах, и весь мир был где-то далеко и неважен. Совсем. А Тисмен вдруг вновь оказался перед креслом, подал наполненную зельем чашу. И так же равнодушно Рэми выпил густую горечь до дна, до последней капли, не почувствовав вкуса.

— Чем ты его поишь? — спросил кто-то за креслом, и в голосе спрашивающего Рэми вдруг узнал Мира. И все равно покой тек через душу ровным потоком, хотя где-то глубоко внутри ударила едва слышным колокольчиком тревога... Мир... подойди, Мир... и не подходи. Рэми и сам не знал, чего хотел.

— Ничем особенным. Рэми спокоен, Аши до него не достучится, его сила спит, и это все. Перед ритуалом я его пробужу... и тогда жди нового всплеска упрямства.

Упрямства? Зачем?

— Это ты называешь «ничем особенным»? — спросил Мир совсем близко... опасно близко. И Рэми чуть дернулся, но покой вновь захлестнул с головой и подарил благодатное равнодушие. — Иногда я тебя боюсь, Тисмен. Тихоня тихоней, а временами такое выдаешь...

— Ноешь...

— И в самом деле, ною. Недостойно мужчины и наследника, да?

Наследника? Тревожное слово потонуло в море покоя. Рэми нравился снег. Нравилось наблюдать за снежинками. Нравилось останавливать картинку, всего на мгновение, а потом вновь пускать вихрь белых сполохов.

Нравился покой, которому не мешал ни разговор телохранителей, ни спавшая глубоко внутри смутная тревога. Зачем тревожиться... зачем вставать? Зачем думать? Так много «зачем» и так мало «потому что».

Ветер подмел снежинками стекло. Рэми откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, уселся поудобнее и вдруг подумал, что в комнате слишком душно, слишком тепло, и так охота морозной свежести, легкости ветра, поцелуев снега на щеках...

— Проклятье! — вскрикнул Тисмен, и Рэми открыл глаза.

Окна не было, парк вдруг показался таким близким, протяни ладонь и коснешься деревьев, пропустишь между пальцев пряди ветвей, почувствуешь их ласковую упругость. Белые хлорья мягко ложились на укрывавший колени плед, и Рэми подставил ладонь, словил на нее снежные лепестки. И свежесть... морозная свежесть пробила душу до дна, на миг развеяв облако покоя.

— Однако ж! — восхитился Мир. — Сила его спит, говоришь?

— Замок, верни стекло на место! — закричал Тисмен, подбегая к окну и оборачиваясь к Рэми:

— Если хотите убежать, то лучше забудьте сразу!

Бежать? Бред! В кресле так хорошо и удобно, куда и зачем бежать? Даже отвечать на эти глупости не охота...

— Так быстро приучил он духа замка, — продолжал издеваться Мир. — Я же говорил, он у нас талантливый. И русалок привораживает, и окна испаряет, и верхом на оборотня усаживается без тени сомнения! Осторожнее, Тисмен! Смотри, не упусти его, пока жрецы не закончат подготовку к ритуалу.

Хлопнула входная дверь. Стекло вернулось на место, в камине вспыхнул с новой силой огонь, в комнате быстро становилось тепло. И душно.

Тисмен с сожалением посмотрел на сломанный ветром цветок, потом на Рэми, покачал головой и опять скрылся за креслом. Зажегся за спиной мягкий свет, скрипнула скамья. Зашуршали страницы. И воцарилась тишина...

Рэми все смотрел в окно. Небо постепенно перестало сыпать белый пух, хотя и осталось серо-синим, угрюмым. Дорожки тотчас расчистились, будто невидимая метла смахнула с них тонкое одеяло. Магия, и здесь магия, но Рэми было все равно. Он наблюдал. За гаснущими звездами, за переливом света фонарей на темных, вычищенных дорожках, за полетом ночных птиц... он даже хотел позвать сову, что охотилась в ельнике, но передумал.

Зачем тревожить? Тем более, когда бежит по штанине, перебирает лапками, просится на ладони знакомый паук. Тот самый, что когда-то помог Рэми спасти Мира.

Почувствовали заклинателя... все почувствовали в этих странных покоях. Но выйти к Рэми на глазах у молчаливого Тисмена решился только смелый паучара... не выдержал, старый друг, пришел приласкаться. Иди же, иди, малыш, не бойся! Не обижу!

Рэми выпустил паука на подлокотник кресла, вновь встретившись с молчаливым взглядом Тисмена. Тисмен паука забрал, посадил на ветвь у потолка, тихо сказал:

— Не зови никого, Рэми. В таком состоянии ты можешь утратить над ними контроль. И будет не слишком приятно, сам же знаешь.

Рэми знал, что никогда не терял и не потеряет никакого контроля, но возражать не стал, было лень. Он закрыл глаза, отдавшись во власть забытья. И вдруг захотел оказаться там, внизу... Где ласкает мороз бодрящей свежестью, испускают нежный аромат розы, окутывает теплым одеялом магия парка... и где ночная темнота густеет перед самым рассветом.

Это кресло так надоело! И эти покои с вечным летом, пропитанные блокирующей магией Тисмена — надоели. И когда он открыл глаза, то оказался в знакомой беседке, на ажурной белоснежной скамье, возле все так же журчащего фонтана. В этом парке ведь ничего не замерзает... и все так сверкает и переливается в ночной тишине... тишине ли? Рэми улыбнулся: шуршит, живет парк. Приглядывается, принюхивается, прислушивается... зовет заклинателя.

Чуть покачиваясь от слабости, он спустился по ступенькам. Парк, как и раньше, прокладывал под ноги тропу, манил в глубину, на сладкий запах роз, смешанный с морозной свежестью, к летящей из тьмы, рассыпающуюся по снегу горечи черемухи, к темно-бардовым, покрытым инеем кистям сирени. Рэми коснулся кисти, подивился лениво... почему он видит в темноте так отчетливо? Как не видел никогда? Почему внутри поднимается незнакомое чувство... и хочется, боги, как же хочется рвануть в эту ночную тишину, почувствовать ласку ветра на шкуре... шкуре?

— О боги! — прошипел за спиной Тисмен. — Эта ночь будет долгой.

Накрыла плечи тяжесть плаща, вновь окутало душу безразличие, и Рэми послушно обернулся к Тисмену, посмотрел ему в глаза, окунулся в бьющееся в зрачках пламя чужой силы. Хотя бы чужой. Хотя бы на миг. Задохнуться, утонуть, подышать магией, почувствовать ее мощь...

— Я понимаю — вы плохо соображаете. Понимаю, что мои зелья действуют на вас странно, но вы ведь меня слышите, правда?

— Я вас слышу, — слегка улыбнулся Рэми. Какие же глупые у Тисмена вопросы...

— И понимаете?

— Я вас понимаю, — вновь улыбнулся Рэми, наклонив голову.

И захотелось вдруг, как захотелось коснуться щеки Тисмена, выгнать угрюмость из зеленого взгляда друга Мира. Но нельзя... совсем нельзя...

— Я прошу не покидать моей комнаты. Только сегодня. Очень прошу.

— Там душно.

— Я попрошу замок проветрить... Могу даже, о боги, не верю в это, оставить окно открытым... надо только перенести в кабинет цветы, и зверюшек... да подождите же вы, куда собрались!

Рэми не слушал. Он шел дальше по тропе и наслаждался свежестью леса, на этот раз не магического, настоящего: укутанными снегом елями, пронзенными тенями сугробами, той особой ватной тишиной, что всегда была после обильного снегопада. И вовсе не жаждал возвращаться в искусственную зелень покоев Тисмена.

— Откуда вы так много знаете о магии?

Рэми понял вопрос далеко не сразу. Он был занят: звал из ветвей испуганного совенка. И откуда тут взялся-то посреди зимы? Потерявшийся и голодный...

— Меня научили, — вспомнил, наконец, о вопросе Рэми.

— Многому вас научили. Наблюдая за вами становится страшно: оказывается подводный мир столицы гораздо глубже, чем я думал. Вы, мой друг, владеете магией получше многих арханов. И все же многого еще не умеете. Однако для рожанина очень неплохо.

— Но недостаточно, чтобы стать телохранителем, — устало ответил Рэми, принимая совенка на запястье. Тисмен улыбнулся в полумраке, погладив нахохлившуюся птицу. И Рэми вдруг вспомнил, что зеленый маг любит природу... может, так же сильно, как и Рэми. И что они даже чем-то похожи.

Похожи! Смешно. Рэми — рожанин, беглец. Тисмен — гордый архан. Разница очевидна... вроде как.

— Видишь ли... — начал Тисмен. — Я могу называть вас на «ты»? — Рэми кивнул. — Мы не выбираем своей судьбы. Принц не просто так прочит тебя в телохранители. Там в лесу, когда вы встретились... вот тут, — Тисмен коснулся лба Рэми, — проступили знаки...

— Знаки чего? — спросил Рэми.

Он пересадил совенка на плечо и нашел среди ветвей ели невесть как тут оказавшуюся розу. Магический парк... что же ты испортил эту сладость настоящего, пахнущего хвоей леса... испортил бархатным ароматом цветущих роз, мягкостью лепестков на ладонях.

— Твоей избранности. И речь не идет ни о твоем желании, ни о нашем, а о воле богов.

— Мне говорили, что боги надо мной не властны.

— Иногда я в это верю, — задумчиво ответил Тисмен, смотря, как роза в руках Рэми вдруг становится бутоном. Рэми усмехнулся, разжал пальцы, и цветок упал на тропинку, вонзился в снег, стебель его начал удлиняться, разветвляясь, наращивая листья, и стремительно превращаясь в украшенный ярко-красными цветами куст. — Ты особый. И мне стало страшно, когда ты появился.

— Почему?

— Потому что человек-судьба появляется нечасто. А когда появляется...

— То кто-то умирает. И что-то заканчивается.

— Чаще всего — династия, — заметил Тисмен.

— Ты тоже считаешь, что я опасен? — спросил Рэми, ломая новый цветок.

— Не играй со своей силой! — предупредил Тисмен. — Не сейчас, когда не до конца понимаешь, что делаешь... отдай цветок. — Рэми отдал, и Тисмен отбросил его в снег. — «Тоже» — это о Мире, правда? — Рэми вновь кивнул. — Нет, не считаю. Сказать по правде, и Мир вряд ли считает. Просто ты ему очень нужен, Рэми, всем нам нужен.

Рэми посмотрел на Тисмена и вздрогнул. Морозный воздух понемногу возвращал разум, и Рэми всеми силами пытался собраться с мыслями. Не сказать лишнего. А говорить нельзя было о двух людях. О Урии, что дал ему тот амулет, и о Жерле... что предупреждал о Мире, хотя ничего о нем знать не мог. Эти люди слишком дороги, чтобы их вот так просто выдать. И потому надо молчать.

Позднее... он подумает об этом позднее. Сейчас начинает болеть голова. От горьких мыслей, от зелья Тисмена, от внимательного взгляда мага.

— Ты ведь не читаешь мыслей? — запоздало спохватился Рэми.

— А следовало бы? — насторожился Тисмен.

Рэми не хотел отвечать на этот вопрос. Он вообще недолюбливал этого «добренького» телохранителя, доверяя открытому и ироничному Кадму, да и вечно злому Лерину, гораздо больше. Те хоть понятны. Тисмен подобен ласковому ручейку... никогда не знаешь, когда поток окрепнет, превратится в горную реку и снесет тебя со скал.

Лицемер. Рэми ненавидел лицемеров. А Тисмен нахмурился на миг и сказал вдруг:

— Мир зовет, нам пора.