11. Тисмен. Возмездие - 3

Забыв об Алкадии, Тисмен приказал березам принести Армана обратно. Деревья услышали, зашелестели ветви, будто пронесся по кронам ветерок, принесли на снег все еще безжизненное тело.

Без памяти, но живой... вроде не сильно и ранен, Алкадий его щадил, наверное, боялся, что умрет слишком быстро.

— Поторопись, — прошипел Кадм. — У нас нет времени. Надо успеть.

— Куда успеть?

— На закате будет казнь Гаарса. А у меня к нему есть пара вопросов... Так что поторопись. Арман мне нужен. Вменяемым.

Вменяемым так вменяемым. Тисмен позволил силе вытечь с его пальцев, окутал Армана в тугой кокон магии, сосредоточился на его ранах... они были не столь уж и легки, как казалось с первого взгляда: пришлось остановить внутреннее кровотечение и срастить пару сломанных бедер. Арман глубоко вздохнул, открыл глаза, удивленно сел на снегу, и Тисмен расправил плечи, легко выскальзывая из магического забытья.

С каждым мгновением в лесу темнело, сверкал над деревьями месяц, пока еще слабо заметный на светлом небе, обломилась где-то неподалеку, упала в снег ветка, и Тисмен помог Арману подняться, легким всплеском магии приводя одежду дозорного в порядок: наверняка хуже, чем это получилось бы у хариба, но рожане все равно разницы не заметят, тем более в полумраке улиц и под белоснежным, обшитым мехом плащом.

Затем он сотворил теплые плащи для себя и для Кадма: высшие тоже подвержены простуде. Кадм лишь раздраженно повел плечами, и в глазах его заблестело несвойственное ему беспокойство.

— Где Алкадий? — спросил Арман, потирая виски, и телохранители обернулись туда, где лежало тело мага.

Тела не было... лишь черные в полумраке пятна крови и примятый снег. Похолодев, Тисмен тихо спросил:

— Лоза ведь не исцеляет своего носителя, правда?

— Это ты у нас спец по тварям! — зло ответил Кадм.

Впрочем, ответ на этот вопрос они знали все трое. Теперь знали.

И Тисмен вмиг проклял свою глупость: очевидно же, что лоза не даст носителю умереть так легко, совсем же очевидно! Как же можно было так ошибиться!

— Нам пора, — напомнил Кадм и достал откуда-то из-под плаща нечто, свисающее на тонкой кожаной нити.

Тисмен скривился: все тот же амулет. А белоснежная ветвь вспыхнула в полумраке яркой вспышкой и исчезла, спряталась в складках плаща на груди Армана, тронула душу легкой тревогой: что-то в силе этого амулета было смутно знакомым... но Кадм уже толкал в переход, повторяя:

— Нам некогда, помнишь? Потом спать будешь! Давай!

Солдафон несчастный!

***

Сумерки крали последние лучи солнца. Небо за окном, слегка припорошенное облаками, залил кровавый румянец, все ярче горели в углах спальни магические светильники, освещали небольшую кровать под мягким, поднятым теперь балдахином, изрезанный рунами сундук у окна и уютный туалетный столик с поблескивающим, отражающим огонь в камине зеркалом. Теплые, медовые тона, уют мягких тканей, нарисованный магией лес на стенах... лес, исчерченный солнечным светом, пробивающимся сквозь кроны деревьев...

Рэми так любил свой лес, что заразил этой любовью и Аланну. Он вообще любил простоту, эту же простоту полюбила и Аланна. Она любила все, что любил он. Дышала им, жила им, звала во сне... и не могла дозваться.

Она получила бы спальню побольше, любую, замок выполнил бы каждый ее каприз, но в последнее время пустота огромных покоев казалась пугающей. Она все вспоминала небольшую каморку в лесном домике, мужской силуэт на фоне окна... тогда она в первый раз увидела взрослого Рэми. И в который раз поняла, что дышать без него не может...

Глупо... очень глупо... но... как от него отказаться?..

Она — принцесса? Почему она? Ее подруги в школе бредили двором, драгоценными камнями, родством с самим повелителем. У нее все это было... а счастье? Ее счастье осталось в лесах, в его объятиях. На его губах, пахнущих смородиной, в омуте темных глаз, в бархатистом голосе, когда он шептал ей на ухо ласковые слова... в том полном медовой неги вечере, когда они были вместе. Всего раз... так мало и так много. Слишком мало, чтобы жить этими воспоминаниями дальше, слишком много, чтобы и впредь наслаждаться этой роскошью.

Притворство! Сплошное притворство! Одежда, не открывающая ничего лишнего, синий рисунок рун на лице, золотые волосы, волосок к волоску уложенные под сетку. Недоступная и холодная... была ли она на самом деле такой? Кого этого волновало!

Она привычно погладила бусинки янтаря на запястье, вспомнив глаза того мальчика, что подарил этот браслет. Кто же знал, что они встретятся вновь? Кто же знал, что она вновь утонет в том взгляде?

Аланна резко моргнула раз, другой, пытаясь справиться со слезами, просившимися на глаза, и потянулась за стоявшим на столике отваром. Лили сказала, что он успокоит... надо ли сейчас успокаиваться? Впрочем, перед разговором с женихом очень даже пригодится. Идэлану не обязательно видеть ее слезы.

Аланна вдохнула аромат зелья, подивилась той легкости в голове, от одного лишь запаха. Сделала глоток и поплыла... тепло-то как. Хорошо... и жарко... еще глоток, и приятный жар стал почти невыносимым. Горела вся кожа. От прикосновения нежной ткани, от холода бусин ожерелья на шее. Янтарь на запястье горел, отражал огонь в камине, в голове мягко что-то говорил голос...

Очнись! Не это тебе сейчас нужно!

Не это? О нет! Аланна знала, что ей сейчас нужно! Она сняла этот дешевый браслетик, бросила на туалетный столик и быстрыми, точными движениями сняла с волос золотую сетку, вытянула из прядей шпильки... все до одной, позволила золотому шелку рассыпаться по плечам, приласкать шею, руки... о да, так, так! Так гораздо лучше!

Она посмотрела на себя в зеркало, едва слышно засмеялась. Попросила у замка тазик с водой и смысла со щек эту проклятую синюю сеть рун. Лили будет ругаться. Лили скажет, что это непристойно, пусть! Мягкие домашние сапожки полетели с ног, за ними в угол попали чулки, и Аланна, не вставая с кресла, заскользила обнаженными ступнями по такому приятному... мягкому ковру... как хорошо-то! Она даже не знала, что может быть так хорошо!

Напевая шутливую, подслушанную где-то на улицах города песенку, она лунным светом пробежалась по комнате. Смеясь и отдаваясь во власть мелодии, забыв обо всем кроме бегущей по венам огненной лавы, она прижалась пылающим лицом к холодному столбику балдахина и улыбнулась: на пороге стоял как громом пораженный и удивленно смотрел на нее Идэлан... ее навязанный опекуном жених. Так ли уж и навязанный...

Она провела пальчиками по изрезанному резьбой столбику, посмотрела на жениха, облизала внезапно пересохшие губы и увидела вдруг свое отражение в зеркале. Ну разве не хороша? Влажный взгляд, лихорадочный румянец на щеках, шелк блестящих, до самых бедер волос... так чего же ты ждешь?

Она подошла к жениху мягко, как кошка. Положила ему руку на плечо, прижалась к нему грудью, потерлась щекой о его скрытую тканью щеку...

— Ты что делаешь? — холодно спросил Идэлан. — Ты пьяна?

— Нет...

Это не вино, нет... вино Аланна пробовала раз, и после было очень плохо. А теперь хорошо-то так... как же хорошо... и пленительно... она щелкнула застежками, позволила упасть на ковер плату, укрывающему лицо жениха, провела ладонью по его щеке, обняла его за шею. Ну красив же! Разве кто-то отрицает, что красив! Мало кто в Кассии так красив, а вот ее персональный виссавиец... Глаза-то какие, почти как у...

Как у кого Аланна помнить сейчас не хотела. Коснулась губ Идэлана, мимолетно, чтобы не напугать. Если бы эти дуры при дворе знали, как на самом деле прекрасны виссавийцы! Никто не знает, только Аланна, и правильно! Ей больше достанется! И ему так идет этот синий цвет... ему все идет... но там, под одеждой, наверное, интереснее!

Она вновь засмеялась, проворными пальчиками пробежалась по тугому кольцу лент, освободила пелену блестящих волос Идэлана, полюбовалась на его лицо, обрамленное прямыми иссиня-черными волосами. О да, так лучше. Так несомненно лучше!

— Что с тобой? — спросил вдруг Идэлан, перехватывая ее шаловливую руку.

— Нельзя? — чуть обиженно прошептала ему в губы Аланна. — Почему? Ты же мой... мой, правда?

— Можно и так сказать, — ответил Идэлан, мягко высвободился из ее объятий, поймал ее за подбородок и заглянул в глаза. Какой же у него взгляд! Прожигает холодом! Но можно и распалить... — Можешь мне сказать, что...

Не так... совсем не так... Аланна взяла со стола чашу с остатками зелья, подала ее Идэлану, улыбнулась ласково:

— Выпьешь со мной?

Идэлан нахмурился, но Аланна уже не улыбалась, почти плакала, врала сама не зная зачем:

— Я сама его делала... честно... а ты, ты мне не веришь?

Идэлан не глядя опорожнил чашу и толкнул от себя Аланну:

— Что ты вытворяешь, ради Виссавии!

Попался! Как завороженная ловила она взгляд жениха, пыталась поймать момент, когда... не поймала. Идэлан таял медленно, будто масло на паровой бане. Поймал вдруг ее за талию, засмеялся в губы, одарил легким поцелуем.

Сладко. И пальцы сами тянутся к пелене его волос, путаются в ней, ласкают гладкие пряди, и Аланна уже требовательно давит ему на затылок, пытаясь поймать новый поцелуй...

А он смеется. Гортанно, дивно. Толкает ее мягко в грудь, на кровать, и вздымается вокруг них волной перина.

Никогда так не было, никогда! Аланна наслаждалась его тяжестью, его требовательными поцелуями, его прикосновениями, разжигающими огонь в жилах. Она провела ладонью по его спине, и Идэлан шумно выдохнул сквозь зубы.

Да! Да! Желай меня сильнее!

Горящий синим взгляд, легкий смех, на удивление — свой, когда вдруг что-то заставило ее поднять руки, свести запястья...

— Не мешай мне! — прошептал Идэлан, связывая ее магией.

— Ну я же помогаю, — прошептала ему на ухо Аланна, и счастливо улыбнулась: в глазах Идэлана огонь магии мешался с огнем страсти.

— Аэ шэр, илэана лидэ, Идэлан!

(Я же сказал, не трогай чужого, Идэлан (виссав.))

Пара спокойных слов, едва слышных, а Идэлан побледнел как снег, и показалось вдруг Аланне, что страсть в его глазах сменилась страхом и какой-то непонятной болью. Ее уверенный обычно жених соскользнул с кровати, бросился в ноги укутанной в плащ фигуре, взмолился едва слышно, склонив голову:

— Иреа, иреа, ма лендэ!

(Смилуйся, смилуйся, мой вождь! (виссав.))

Незнакомец слегка улыбнулся, мимолетным жестом коснулся волос Идэлана и тихо приказал:

— Шенэ рэ, Идэлан.

(Оставь нас, Идэлан (виссав.))

Хлопнула едва слышно дверь, вскрикнула за окном разбуженная птица, а Аланна так и не осмеливалась поднять взгляда на молча стоявшего у ее кровати незнакомца. Чего он хочет? Почему молчит? Почему молчание это так ранит?

— Что ты делаешь, душа моя? — тихий голос, режущий сердце грустью. — Могу я узнать, зачем?

Слезы по щекам, то ли стыда, то ли злости, не понять, гнев, от которого так сложно дышать, расплывающаяся перед глазами комната. И плавится в жилах огонь, она узнала, узнала наконец, не понимала, как раньше не могла узнать! И Аланна, сама не зная зачем, вскочила, заколотила ему кулаками о грудь, выкрикнула:

— Сволочь, какая же ты сволочь!

И затихла, не переставая плакать... Бросил, забыл, пропал! Она все понимала, умом все понимала, но жить без него как? Без его обнимающих, лишающих воли рук? Без стука его сердца под ладонями, без хрипловатого голоса, шепчущего на ухо:

— Я все понимаю... понимаю...

Понимает он! Ничего он не понимает! А ей бы раствориться в этом мгновении, остаться в этих руках, в этих объятиях вечно... и блекнет огонь в жилах, и не хочется вспоминать, совсем не хочется, то, что было совсем недавно. Она тает... тает в мягкой горечи на его губах... в его руках, в его дыхании на своей макушке... тихо как, спокойно...

Она дала поднять себя на руки, уложить в постель. Устроилась на кровати, прижимаясь к нему спиной, чувствуя его сильные руки на талии.

— Рэми... что тебе сказал Идэлан? — спросила она. — Что ты ему сказал...

— Ничего, моя хорошая...

— Ты какой-то другой...

— Я? — тихо засмеялся ей на ухо Рэми. — Нет, моя хорошая, сейчас я настоящий...

И Аланна, погружаясь в мягкий сон, поверила...

***

Пробираясь через толпу на площади, Тисмен на миг вздрогнул. Показалось ему или нет, что укрывающую тело Рэми сеть что-то потревожило. Не могло же потревожить... не столь сильную магию...

***

Угасало за окном солнце. Рэми задумчиво покрутил в ладонях чашу, провел пальцами по ее стенкам, стирая наложенное заклятие. Аланна завтра ничего не вспомнит, Идэлан не осмелится вспомнить, а Аши...

— Я присмотрю за ней, — пообещал полубог. И, прежде чем Рэми вернул свое тело на место: — Когда ты, наконец, станешь таким, как сейчас?

— Стану ли? — усмехнулся Рэми. — Ты сам все понимаешь, Аши...

— Не понимаю! Твоя душа совершенна, ты вполне мог бы стать младшим богом...

— ... спасибо за комплимент...

— ...а перерождаешься в этих глупых людях, раз за разом, раз за разом начинаешь все сначала, наступаешь на те же грабли, раз за разом!

— А тебе сильно помог твой опыт, Аши? Память о том, что тебе сделали? — Аши замолк вмиг, и Рэми понял, что попал. Впрочем, он с самого начала это понимал. — Каждый из нас платит свою цену, мой друг. Может, ты увидишь меня в этой жизни таким, какой я сейчас, может, я не успею достигнуть зрелости... это все мелочи. Мне нравится эта игра, нравятся эти правила. И я не хочу быть тобой. Мне хорошо на своем месте. Я верю Единому...

— А я уже не могу.

— А ты постарайся, — усмехнулся Рэми. — Мне надо возвращаться... пока Тисмен не спохватился, что я исчез. Скоро Рэми заставят проснуться, и тогда я не смогу больше так свободно разгуливать в его теле...

— И ты снова войдешь в рамки его эмоций и опыта...

— А разве это так плохо, друг мой? Или ты до сих пор ничего не понял?