3. Рэми. Арест - 3

Т-с-с-с... я рядом... я помогу сдерживать нашу силу...

***

Пусть будет «нашу». Аши здесь, и это хорошо. И теперь ближе, стоит просто за спиной, обнимает крыльями, выжидает.

— Ошибаешься, — так же спокойно сказал Рэми. — Гаарс — хороший человек. Он не может быть убийцей.

Урий лишь улыбнулся, обидно улыбнулся, как неразумному ребенку, и сказал:

— Одно другому не мешает. У каждого из нас имеется свое место и своя цель. Пусть даже это цель — чистка. Дележку на плохие-хорошие давай-ка оставим на совести богов, с нас, смертных, хватит и собственного выбора. Перед которым тебя вскорости поставят.

— Не понимаю, — прошипел Рэми, оставляя работу и в упор посмотрев на Урия. — Вы о чем, учитель?

Дивно, но Урий взгляда не выдержал. Посмотрел вдруг в исчерченный мелкими царапинами стол, взял из берестяной коробки «пустышку» и так же легко, как и ученик, наполнил ее магией.

— Мы думали, что договорились... — уже гораздо спокойнее заметил он, — и цех наемников тебя не тронет. Но что-то изменилось, говорят, им слишком много заплатили за какую-то не очень хорошую работу, глава заказ взял, а вот исполнять — некому. И потому вчера был у меня кое-кто из цеха наемников. Хотел узнать о твоих способностях. И я его понимаю. Еще бы — такое сокровище, маг, не подвластный Кодексу. Высший, который может убивать. Сильный, подчиняющийся Гаарсу, наемнику. Ты хоть понимаешь, какая это редкость?

— О каком Кодексе ты говоришь?

— Сила, дарованная богами, даже для высокорожденных, арханов, это проклятие, Рэми, — пояснил Урий. — И потому любого высшего мага-архана связывают магической клятвой. Пунктов там много, часть скрыта от простых смертных, но о части из них могу тебе рассказать. Клятва не убивать без веской причины. Не вредить. Не трогать тех, кто слабее.

— ... без причины, — прошипел Рэми. — Только вот причины могут быть разными...

— Спасение жизни, — перебил его Урий. — Пусть даже и своей собственной. Если ты угрожаешь этому миру, высший маг может тебя убить...

— И угроза может быть всякой... может, кому-то только кажется, что ты угрожаешь...

Аши, например... они думают, что Аши им угрожает. Значит, могут убить и его, и Рэми, наплевав на все Кодексы!

***

Но мы ведь так просто не дадимся...

***

— Ты все понимаешь, мой мальчик, — усмехнулся Урий. — Не даром носишь в себе целителя судеб, видишь больше, чем дано кому-то другому, чувствуешь сильнее и глубже. Да, причины могут быть разными, но никогда высший маг не станет подчиняться цеху наемников. Над ним стоит лишь повелитель и его наследник и больше никто. Верь мне, это цепи, которые многие бы посчитали за свободу.

— Хорошо, понимаю, — прервал его Рэми и почувствовал, как легла на плечо, успокаивая, ладонь Аши, — клятвы я не давал, Кодекс соблюдать не должен. Дальше?

— А что дальше? В скором времени тебе предложат выбор, мой мальчик. И я бы очень хотел... когда это произойдет... чтобы ты не спешил с ответом, а пришел ко мне. За помощью.

— А какая мне разница? — холодно ответил Рэми, бросая амулет на стол. — Вы меня используете или они?

Урий опять замолчал. Прикусил губу, потом сделал еще один амулетик и вдруг прошептал:

— Мы знаем больше, чем цех наемников, — осторожничает в словах, ох осторожничает, Рэми это чувствовал. — Мы никогда не станем тебя ни к чему принуждать.

— Почему? — спросил Рэми, пытаясь поймать взгляд учителя.

И поймал. На свою голову. Бесшумно рассмеялся за спиной Аши, прошептав что-то вроде: «Ох уж эти люди», а Рэми шумно выдохнул, расплавил еще один амулет и, уже не обращая внимания на стекающий по пальцам металл, отрезал:

— Боитесь? Кого?

— Ты знаешь, — быстро ответил колдун. — Мы все боимся.

Рэми знал. И не хотел верить, хотя и сам недавно боялся Аши, боролся с ним, отказываясь делить тело с проклятым полубогом. Но теперь стало до боли обидно и горько. Аши не заслужил. Он никому не причинил вреда, чтобы его так опасались.

***

Они не меня, они себя боятся... своей слабости и ошибок, Рэми. Они боятся, что за все придется платить... я заставляю платить. Я, целитель судеб. Они думают, что я караю, а я...

***

А Аши спасает... Потому что наказание его куда милостивее, чем наказание богов.

— Тогда зачем я здесь? — спросил Рэми, глядя на стекшую с пальцев металлическую лужу. И показалось на миг, что в этой луже свернулся клубком, посмотрел недобро пушистый зверь..., но в запале чего только не покажется.

— Хорошие вопросы задаешь, — усмехнулся учитель. — Правильные. Все вы, виссавийцы, это умеете — задавать правильные вопросы.

Виссавийцы? Уже не в первый раз Урий почему-то называл его виссавийцем. А что у него общего с этими самими виссавийцами — странными жителями соседней страны, всегда неприветливыми, неотзывчивыми, скрывающими лица до самых глаз. Рэми их толком никогда не видел, но почему-то терпеть не мог! Чувствовал, надо держаться подальше, а своему чутью он всегда доверял больше, чем чему-то другому.

— Я не виссавиец! — прошипел он. — Не хочу быть одним из них, слышишь! А ты уходишь от ответа. Почему? Почему я здесь? Если вы меня боитесь, к чему было связываться? А?

Урий вздрогнул, но ничего не ответил. Лишь поймал ученика за запястье, отвел его руку в сторону и посмотрел на лужу.

— Знак барса. Его знак. Ох, Рэми, как бы ты не хотел, встречи тебе с ним не избежать.

— Отвечай на вопрос! — не выдержал Рэми, и Аши склонился над ним да так близко, что Рэми почувствовал на щеке прикосновение его волос... тень, которая Урию не видна. Сегодня Аши не хотел быть замеченным.

— Что? — оторвался Урий от созерцания лужи. — Зачем ты здесь? Чтобы делать амулеты...

Скрипнула едва слышно ставня, Рэми через силу выдохнул, чувствуя, как поднимается к горлу волна гнева.

— Врешь! — выкрикнул он.

— А что ты ожидал услышать?

— Правду!

— Тогда слушай... правду, — усмехнулся Урий. — Ты — маг. Сильный, да неопытный, аж смотреть страшно. Как лавина — в любой миг можешь обрушиться и снести всех. Да тьма со всеми! Ты можешь снести себя самого, а это гораздо страшнее! И нашего главу темного цеха попросили за тобой присмотреть.

А ведь он прав...

— Кто попросил? Ну снесу, вам-то что?

Урий недолго молчал, а потом вдруг начал говорить, да с таким неожиданным жаром, что Рэми поначалу опешил, а потом и дышать забыл, слушая:

— Ты слишком молод, мальчик, потому и не помнишь! Виссавийцы тебе не нравятся? Вскакиваешь от одного сравнения с ними, а не знаешь. Совсем недавно, два десятка лет назад, все было иначе. Люди умирали от глупости, от царапины. Потому что помочь было некому. И даже моя мать умерла, а я как дурак — стоял и смотрел, как она мучается. А знаешь почему? Потому что молод был и глуп. И сила моя, которой теперь я горжусь, дремала. Была спрятана, чтобы не дайте боги, кто-то не учуял, не отправил меня на костер. Только я ведь о силе знал... и когда целитель выжрал все деньги, да махнул рукой, попытался помочь матери сам. Знаний не хватило... я ее изжарил. Заживо!

Рэми прикусил губу, не пытаясь вмешаться. И уже не тянулся за другими амулетами, лишь плавился в волнах горечи. Он понимал. Он тоже совсем недавно давил в себе проблески силы, гнал из души Аши и так боялся, боги, как же боялся, кому-то навредить своей магией! А теперь? Теперь все изменилось. И Аши стал лучшим другом, тем, кто отозвался на горечь, укрыл черными крыльями. И шептал едва слышно...

Слушай... слушай же...

— Что ты на меня смотришь? Почему ты так на меня смотришь? — горько смеялся Урий. — Она умирала, я помог. До сих пор в ушах стоит ее протяжный крик. Не дает спать ночами, а тогда... я и вовсе с ума сошел. Бежал из дома, проклял все на свете, а в особенности — цех целителей. И того «целителя», которому я сам, этими вот руками, отдал последние деньги.

— Урий, — прошептал Рэми, впервые назвал учителя по имени, подкрепил слова магией, утишая чужую боль. — Видят боги, мне так жаль...

— Я ходил по лесам, прятался в болотах, как зверь, выл, медленно сходя с ума. Каждый миг ожидая зова. Даже жаждал его, потому что сам умереть не мог, так хоть бы другие помогли...

Он замолчал на миг, и на этот раз меж его пальцев потек металл. А Рэми, ошеломленный и взволнованный, сидел неподвижно, боясь прервать столь неожиданный поток слов. Скрипнула за стеной колодезная цепь, тяфкнул отрывисто пес, и учитель вдруг показался другим... таким живым. И близким. И захотелось, до боли захотелось помочь, успокоить. Но Рэми не знал как. И даже сила целителя судеб не помогала, молчала, будто уговаривала не вмешиваться. Дослушать.

***

А перед глазами кутался в вязь тумана предрассветный сосняк. И замер в сером мареве несуразный косоногий мальчишка, упал вдруг коленями в лесной мох. Рэми будто был там. Будто стоял рядом, видел, как дрожат хрупкие плечи, как рвется из горла мальчишки то ли плач, то ли вой... и сам хотел выть от беспомощности. Он ничем не мог помочь... Опять. Ничем. Не мог. Помочь! Боги...

***

— Меня нашел братишка, — продрался через власть видения бесцветный голос Урия, — ему тогда всего семь зим было. И просветил — жрец смерти на мать мою посмотрел, головой покачал и никому ничего не сказал... Сам тело омыл, сам завернул в саван, так и зарыли. Никто и не узнал. А жрец братишку в сенях отловил и шепнул — чтоб я вернулся. Сам. И к нему пришел. Только как я мог-то?

Не мог. Рэми тоже, наверное, бы не смог... И вновь перед глазами плывет, а в горле першит... проклятый дар сочится сквозь кожу и несет новое видение...

***

И вновь лес, родной и ласковый к чужому заклинателю, наполненный светом, с золотящимися паутинами и начинающими ронять листья березами. А в лесу, такой неправильный, такой чужой — тот же худой, кривенький мальчишка. Взгляд затравленного зверя, размазанные по грязным щекам дорожки слез и душившая, бьющая из взгляда боль с ненавистью. И вновь хлопнули за спиной крылья Аши, а сила целителя судеб, ласковая, теперь такая близкая, окутала душу теплым коконом. Аши успокаивал. Аши душил бьющее изнутри сочувствие...

***

Рэми знал, что это прошлое. И что там ничего не исправишь, зато можно исправить другое... и что надо всего лишь слушать, слушать... и глушить горечь видений.

«Хорошо, молодец», — прошелестел внутри голос Аши.

— Только как я мог вернуться, а? — продолжил Урий, и Рэми на этот раз полностью выскользнул из видения, слил свою душу с душой Аши, привычно почувствовал, как потекла по венам сила, увидел, как вспыхнули и потухли в одно мгновение нити судьбы. И вдруг начал видеть иначе: ясно и спокойно.

— Нет, я, вернулся, но к жрецу не пошел. Я к целителишке тому пошел. И спалил. Заживо. На этот раз — нарочно, а он даже сопротивляться не мог — не было в нем силы. Одна только дурь была, слышишь! И папочка — старейшина. Все! Что, Рэми, теперь и тебе тошно стало?

***

Ночь. Темная, беззвездная. А в ночи, алым одеялом — стена огня. Плавятся стекла огромного дома, обугливаются на глазах стены, суетливыми муравьями выбегают из дома люди. Челядь. Челядь-то что ему сделала? И застыл на пригорке все тот же мальчишка, темная, уродливая тень на фоне проклятого дома. А там, внутри, корчится, связанная магией по рукам и ногам, чужая душа. И на уродливом лице мальчика столько восторга и радости, что оно стало даже как-то прекрасным... той самой демонической красотой, от которой по коже дрожь, а по позвоночнику — холод...

***

Рэми отшатнулся, чуть не упав со стула. Но ответить то, что от него ждали, все же сумел:

— Нет. Продолжай...

— А потом я решил, что все кончено. И жизнь моя — кончена. И сопротивляться тому не думал. Сел на пол у кровати и ждал. Жреца смерти. Тот явился быстро, солнце взойти не успело. И, знаешь, что он сделал? Сдал меня дозору? Как же! Денег дал и в столицу отправил. С письмом...

Рэми, стремясь чем-то занять руки, взялся за новые амулеты. Вздрогнул, вложил в глупую игрушку, пожалуй, слишком много магии, бросил ее на стол, и, не выдержав, встал и подошел к окну. А там, за прозрачной, отражающий тени света, преградой, подглядывали звезды сквозь ветви яблонь. Белел в полумраке снег... глубокий и почти нетронутый, с пятнами собачьих следов да точками от сорвавшихся с яблонь капель. Покой... покой дарованный богами там, за окном, и огонь чужой горечи внутри. Тошно как...

— Здесь все оказалось иначе, — говорил за спиной Урий. — И мой дар никому не мешал, и учителя нашлись, даже слово «убийца» их не остановило. Понемногу я и семью сюда перевез, как человек зажил, да и страх забыл... только вот цех целителей ненавидел все так же сильно. Потому что не лечили они, только золото брали. И нам бы, темным, радоваться — да магия исцеления, она же больно хитрая. Даже нам неподвластная.

Неподвластная? А вот у Рэми получалось... как и у виссавийцев, почему? До боли прикусив губу, он смотрел в окно, на тени собак у забора, на скатывающуюся к крышам домов полную луну, на глубокое, как вода в лесном озере, густо-синее небо. И слушал, слушал, впитывал каждое слово.

— Люди умирали, один за другим, богатые ли, бедные ли, а цех целителей жировал. Жить-то всем хочется. И что б любимые жили — тоже хочется. Вот люди и платили..., а куда ж денешься?

Неправильно это... запах трав в их лесном доме. Мягкий голос матери, когда она склонялась над больным, терпкий аромат зелий... у мамы ведь тоже получалось, может хуже, чем у виссавийцев, но все же... И никогда она не брала больше, чем люди хотели давать. Давали же... и молоко приносили под дверь, и только снесенные яйца, и еще мягкие и белые внутри орехи: если захочешь отблагодарить, найдешь же чем, даже если дома не всегда богато.

Некоторое время Урий молчал, а потом продолжил.

— И я успокоился, пока не заболел братишка. Метался в кровати, исходил кровавым потом. Все простыни алыми были..., а в доме воняло гнилью. И кричал он так страшно..., а целители... только руками разводили. Серебро брали, а помочь, сволочи, опять не могли. И магия моя, сила моя — не могла... Знаешь, что это такое — смотреть на любимого человека, видеть, как он страдает, и быть бессильным?

Рэми знал, но опять промолчал, скользя взглядом по темным крышам. Этот мир недобрый, вкус отчаянной беспомощности знаком тут каждому.

— Ничего ты не знаешь... Желая спасти брата, я сделал нечто... о чем жалею до сих пор, и, что самое страшное, сделал это зря. Не помогло.

Сказанное удивило. И Рэми даже обернулся, чтобы уточнить, что именно сделал Урий, но учитель уже продолжил:

— А чуть позднее прибыли послы ларийцев. А вместе с ними — столь редкий тут тогда виссавиец. Странный такой. Тонкий, как тростиночка, лицо все время какой-то тряпкой закрывал, будто солнца боялся. Поговаривали, что урод он, безумный. Может, и безумный, но брат мой умирал. А по городу ходили дивные слухи, мол, умеет виссавиец исцелять, да так, как нашим «целителям» и не снилось, вот я и не выдержал. Братишку в одеяло завернул, взял пару верных слуг и понес к тому целителю.

Урий промолчал немного, улыбнулся, как-то странно улыбнулся, тепло, отчего лицо его засветилось внутренней красотой, а сердце Рэми вдруг сжалось, и продолжил:

— Знаешь, а он меня принял. Без виссавийского намордника, без вопросов. А сам... не уроды они, Рэми, такие, как мы. А тот мальчик был совсем. Худой, маленький... А глазищи — как у тебя, огромные, черные. Ручки тоненькие, счас переломятся. И сам он какой-то хлюпкий...

И Рэми вдруг увидел того мальчика. Молодой совсем еще, тонкий, как тростиночка, а взгляд... сколько недетской мудрости в том взгляде! И хочется коснуться щеки виссавийца, стереть магией взрослую серьезность из удивительных глаз, и просыпается вдруг в груди невесть откуда взявшаяся тоска... будто Рэми все это видел, знал, чувствовал... И забыл.

— Но, хлюпкий телом, он духом посильнее нас с тобой был. Как брата увидел, как и собрался весь. И глаза, до этого улыбчивые, серьезными стали. И голос, мягкий, спокойный, вдруг жестким сделался. Не как у этих целителешек, совсем не так. Те болтали — этот делал. Приказывал. Брата моего быстро наверх унесли. Раздели, на кровать уложили. И меня никто не гнал, так я вслед за мальчишкой в комнату и закрался, в уголке притаился.

Рэми опять все видел... Будто сам там был... Плыл на волнах видения и все боялся в нем утонуть...