3. Рэми. Арест - 2

Со стуком вернулись и звуки: скрежет лопат, счастливый смех, приветственный лай Дины — щенка Рэми, — да треск огня в камине.

Рэми положил яблоко на стол, поднял с пола нож, схватил со стола льняную салфетку и обернул порезанный палец. Неловко набросил на плечи здоровой рукой плащ и выбежал во двор. Крикнула ему приветственно сорока, опустилась на плечо, затрещала на ухо новости, но Рэми стряхнул ее одним движением, не слушая — увидят соседи, как он ладит с диким зверьем, сплетни пойдут.

Пахнуло в лицо морозом, защипало щеки, запершило в носу. Дина, обросшая к зиме серой шерстью, счастливо заверещала. Она все прыгала вокруг, тявкала и била по снегу хвостом, потешно напрашиваясь на ласку. Все так же промокая салфеткой кровоточащий палец, Рэми здоровой рукой погладил собаку меж ушей и быстро направился к воротам по протопанной в сугробах тропинке.

Холодно сегодня. Что хуже — на душе холодно. И тянет в груди дурное предчувствие... только бы с мамой и с Лией в пути ничего не стало... знал же, что самому стоит поехать, привезти их, но Бранше отговаривал. Рэми изгнанник. Дозорные его ищут... дозорные его не так давно ранили, и если бы не Мир и его телохранители...

Впрочем, тот долг Рэми уже отдал.

Сугробов нанесло по самый забор. Расчистить бы, да некогда — завтра родных встречать, а сегодня и прибраться надо, и приготовить, чем с дороги угостить. Хорошо, хоть Варина обещала помочь, сам Рэми обязательно что-нибудь бы забыл. А снег... худющий соседский мальчонка ведь не просто так за забором пляшет и в сторону соседа странно посматривает. Дать ему пару монет, так и снега скоро не будет. И маленькой сестре мальчика будет что вечером пожевать: мать-то их давно Айдэ забрал, отец не просыхает, а просто так брать еду мальчик не хочет, гордый... и Рэми его понимал. Сам ведь таким был.

Вот приедет мама, она быстро мальчонку и словами успокоит, и помощь принять убедит... А пока... Рэми кивнул мальчонке, а тот сразу же помчался к крыльцу, за лопатой.

— Поздновато ты! — улыбнулся Рэми, открывая калитку в воротах.

И осекся: вне обыкновения бледная как снег Варина не ответила, не улыбнулась, а согнувшись, как под тяжестью какой-то ноши, проскользнула в двор и, даже не посмотрев на горячо любимую Дину, чуть ли не побежала к крыльцу.

Рэми прикрикнул на озадаченного щенка, пропустил во двор соседского мальчишку и поспешно вошел в дом. За спиной радостно завизжала Дина, обрадовалась товарищу по играм, и ее визг разбился о глухо закрывшуюся за спиной дверь.

А дома было так неожиданно тихо... Даже мыши по погребу бегать забыли, да сорока, все так же осыпавшая все трескотней, вдруг заткнулась.

Тревожно.

Рэми вдохнул ставший густым воздух и шагнул в общую залу. Варину он увидел сразу. Зим тридцати, моложавая, всегда непоседливая, круглая и пахнущая свежей выпечкой, она будто постарела за одну ночь. Так и не сняв плаща и заляпанных снегом сапог, сидела на скамье, бледная и бесцветная, сжавшись в комок и прижимая к груди корзину. И пахло от нее все тем же холодом, что растекался по груди Рэми. Вот оно... вот откуда дурное предчувствие.

— Я тут... принесла немного... для семьи... твоей, — едва слышно сказала она.

Что же так? Варина была все так же бледна и невесела. А ведь даже веснушки на щеках исчезли... да и сама она будто увяла, лишилась сил и жизни, а силы ей так нужны. Хотя бы для ее сынишки, непоседы Риса.

И Рэми вздохнул горестно, кинул плащ на скамью и опустился рядом на корточки, мягко забирая прикрытые льняным полотенцем гостинцы.

— Спасибо, — улыбнулся он как можно более ласково, всматриваясь в посеревшее от горя лицо. — Но что же ты так печальна, сердечко мое. Скажи, прошу... ну же, давай, родная. Может, помочь чем смогу...

Варина лишь молчала и сидела все так же, сжавшись в комочек, будто пытаясь от всего спрятаться.

Дышать тяжело.

Дар подводил: руки дрожали, по позвоночнику сбежала капля пота. Но заслоняться щитами от Варины и ее боли Рэми не стал, не считал правильным. Магией бы ее успокоить, выгнать печаль из карих глаз, ставших почти родными. Укутать в теплый кокон силы, заставить раскрыть душу, говорить...

Но Варина не знала, что Рэми — маг. Такое знание опасно. И заставлять ее потом забыть опасно, Рэми еще слишком неопытен. И потому Рэми попросил Аши уйти, и остался с болью Варины сам...

Аши тут тоже не помощник. Наказывать провинившихся целитель судеб умел и любил, а вот там, где надо было посочувствовать и помочь, оставлял решать носителю. А сам просто был рядом, мягкой и ласковой тенью, подбадривал. И был готов вмешаться, когда будет совсем тяжело.

Рэми вздохнул украдкой, чувствуя, как сгущает кровь, тянет в болото чужое горе. Встал, потянувшись к кувшину с водой. Но, посмотрев на Варину еще раз, передумал, полез на верхнюю полку за припрятанной для матери вишневой наливкой. Налил немного в чашу и подал Варине, вновь опускаясь перед ней на корточки.

Ее руки дрожали так сильно, что отпить глоток пришлось помочь. Потом еще, и еще. Лишь когда глаза ее покрылись дымкой безразличия, а исходящие от гостьи волны боли стали мягче и менее мучительными, Рэми еще раз спросил:

— Скажи, мне, что тебя так гложет?

— Гаарса арестовали, — дрожащим голосом ответила Варина.

И будто очнулась, схватила Рэми за рукав и заговорила быстро-быстро, горячо, надеясь услышать правильный ответ:

— Рэми, родненький... Они говорят, мой брат — убийца! Ты ведь не веришь, правда? Скажи, что не веришь?

Рэми никогда не умел врать. И раньше, чем он успел ответить, Варина обмякла вдруг, выпустила на пол чашу, и остатки наливки пролились красной лужей по недавно чистым половицам. Будто почуяв, завыл за окном щенок. Вновь застрекотала, на этот раз тревожно, сорока. Каркнул где-то на яблоне ворон и зашевелилась на чердаке сова.

Все почувствовали смятение заклинателя. И Варина, увы, тоже. Она всхлипнула едва слышно, закрыла лицо руками, горько заплакала. И помочь же нечем. Этому нельзя помочь...

Щиты все же пришлось поставить, отгородить себя от ее ужаса. А ее от своей горечи. Убить для доброй и нежной Варины было чем-то немыслимым.

Как и для Рэми...

Но легко осудить кого-то чужого, а как кого-то, кто стал почти родным? Гаарс — их глава рода. Рэми поверил ему, видел его насквозь, и не понимал... сегодня он вообще мало что понимал...

Он поднял с пола чашу, наполнил ее до краев наливкой и выпил под тихое рыдание Варины. Но легче не стало. И не станет.

Он уже вчера знал, что так будет, но ничего не сделал. Потому что трусливо боялся до конца поверить, что это правда.

***

Вчера вечером выл за окном ветер, кидался в закрытые ставнями окно, нес на крыльях колючий холод. А в маленькой коморке, куда вмещались стол да пара полок, было тепло и уютно. Свеча расплескивала по столу непоседливый свет, поблескивали в полумраке разбросанные на столе амулеты, сочилась сквозь пальцы магия, начиняя бездушный металл капелькой силы.

Аши исчез, наверное, заскучал и решил полетать в своих облаках. А сидеть тут и в самом деле было скучно, зато думалось хорошо.

Крысенку тоже было хорошо. Сначала он поглядывал на заклинателя из угла, а потом, осмелев, забрался на стол и уселся рядом с рукой Рэми, шевеля усами так потешно, быстро-быстро, напрашиваясь на ласку.

Рэми улыбнулся, достал из кармана всегда припасенный на такие случаи кусочек хлеба и подал его крысенышу. Зверек ел хлеб жадно, фыркая и поскрипывая от удовольствия.

А Рэми со вздохом вернулся к амулетам. Его просили вплести в метал удачу, а он вплетал волю судьбы. Сначала случайно, потом, поняв свою «ошибку» — специально. Возьми этот амулет, и хорошему человеку станет житься лучше, а вот плохому...

Он горько усмехнулся. Удачу могут получить, пожалуй, все, а вот как они ее используют...

Скрипнула за спиной дверь, всполохнулся крысеныш, вбежал по руке Рэми и скрылся в его кармане, но сам Рэми даже не шелохнулся, узнав и ауру, и тихие, вкрадчивые шаги. Учитель. Вошел, как всегда, молча, сел напротив, отбросив на стену уродливую тень. Да красавцем Урий не был: маленького роста, почти карлик, с тонкими, кривыми ногами и вечно спутанной копной черных волос, что почти закрывали грубое, будто высеченное из камня лицо. А еще и горб, к которому так и норовили прикоснуться глупые прохожие. На удачу.

Но стоило Урию оглянуться на наглеца, как все мечты об удаче улетучивались: больно взгляд у Урия был тяжелый. Недобрый. И люди убирались с его дороги, молясь только об одном — чтобы не пришла к ним беда. И дом его стороной обходили, ведь там жил «кривой колдун».

Но Урий был не только крив, он и богат. И опасен. Маг, служивший темному цеху, он творил в своем небольшом доме заклинания и магические побрякушки, о которых Рэми даже знать хотел.

Он и быть тут не хотел, но Гаарс, глава рода, не оставил выбора. Рэми — сильный маг и должен уметь справляться со своим даром. Как не справлялись высшие маги даже под присмотром лучших учителей — знали все. Рэми и сам видел: выжженные, годами неспособные оправиться леса, пожары, что могли успокоить только такие же высшие, чуть светившийся синий туман по ночам, в который входить было опасно...

Рэми не имел права срываться. Значит, должен быть послушен учителю, способному его сдерживать. Урию. И главе рода не откажешь — магия связи не позволит.

И потому пару дней в седмицу Рэми проводил здесь, исполняя поручения Урия. Благо, что поручения тягостными не были да и учителем Урий оказался неплохим — внимательным и вдумчивым. Вкрадчивым. Которому так сложно было доверять, хоть и знал Урий о Рэми больше, чем, пожалуй, даже глава его рода.

— Хорошо работаешь, мальчик, — сказал колдун, повертев один из законченных амулетов. — Такие амулеты, пожалуй, у меня с руками оторвут...

Рэми посмотрел на учителя искоса, гадая, вправду тот доволен или просто издевается? Или же не понял?

— Некоторым может не понравиться.

— Мы продадим тем, кому точно понравится. — многозначительно ответил он.

Значит, все же заметил. Впрочем, дураком Урий точно никогда не был. Дурак в столице, пожалуй, долго не проживет.

— Рэми, пойми — это не для тебя.

Слова были так неожиданны, что Рэми не сразу в них поверил. А когда осмелился поверить, понял вдруг, что учитель смотрит испытывающее, с легкой грустью. Значит, будет тяжелый разговор. Но уж что-что, а разговаривать Рэми умел: Аши со своей силой целителя судеб научил.

— А что для меня? — спокойно спросил ученик, мысленно холодея и стараясь, чтобы не дрожали руки, а голос не выдал бы волнения.

Прятаться ото всех, даже от учителя, мороком магии Рэми научился уже давно. И учитель просил раскрываться крайне редко. Даже напротив, настаивал, чтобы морок стал для ученика как второй кожей, чем-то, что окружает везде и всегда, мол, так от ушлых дозорных и их вездесущих шпионов спрятаться легче.

Прятаться приходилось. Мало того, что Рэми — маг, что для низкорожденного, рожанина, — преступление, так еще и Арману, старшому столичного дозора, на глаза попадаться не хотелось. Хоть и отпустил Арман, да как-то во все это не верилось.

— Тебе нельзя быть среди убийц, — ответил учитель на полузабытый вопрос, резким движением смахивая в шкатулку начиненные магией амулеты.

Шкатулка нашла свое место среди многих на полке, а Рэми взял из стоящей рядом берестяной коробочки еще один амулетик.

Обычная статуэтка змеи — хоть и сделана с любовью, но пустышка. Но стоило пальцам пройтись по вылитым кольцам, как метал ожил, на мгновение вспыхнул синим, и готовый амулет с глухим стуком упал на стол. А Рэми потянулся за следующим.

— А вам?

— Я? — учитель тяжело сел напротив.

Положил локти на стол и посмотрел прямо в глаза, будто душу взглядом пронзил. Нехорошо от этого взгляда, от этого разговора нехорошо. И Аши почувствовал тревогу носителя, тенью встал за спиной, подбадривая и прислушиваясь. А Урий продолжал:

— Я... боги создали меня для темного цеха. И мне тут хорошо. А вот ты, приехал в столицу недавно. Вошел в род Гаарса — недавно. А так и не понял, что твой новый глава рода принадлежит к цеху наемников.

Наемников? Убийц? Статуэтка змеи вспыхнула в руках красным, металл расплавился и начал капать на стол, но Рэми все так же не поднимал взгляда на учителя. Лишь взял другой амулет, чувствуя, как поднимается к горлу, клубится в груди синим огнем гнев. Нельзя это выпускать наружу: снесет все. И эти стены, и этот дом.