Орлов и Юджин Александрович

Входная дверь моего дома еще никогда не закрывалась с таким трудом. Больше всего на свете я не хочу возвращаться туда. Если взвесить все за и против, легко прийти к выводу, что пойти все-таки стоит. Во-первых,— разборки в любом случае будут, только вот с мамой мне вряд ли дадут оправдаться, во-вторых ,— я не знаю, что конкретно рассказал Юджин Александрович, и что из этого я смогу опровергнуть, ну и в-третьих — домой скоро вернется мама и, увидев мое прекрасное лицо, позвонит в школу сама.

Я спускаюсь по нашему темному подъезду, где работает только одна лампочка на втором этаже. Из-за заклеенных окон в нем стоит невыносимая духота, от которой можно коней двинуть. Порванную рубашку и грязные брюки я спрятал в спортивную сумку, а сам надел белую футболку с самыми длинными рукавами, что у меня были, и спортивные штаны. В этом все так же жарко, но, по крайней мере, синяки не столь видно.

Нога по ощущениям просто онемела. Я иду достаточно быстро, легко, но место ударов на ней опухло, и я не могу без боли дотронуться до него. Чтож, вряд ли перелом, а это уже неплохо.

Синяк на глазу привлекает гораздо больше внимания, чем все остальное. Правда, в нашем городе у подростков это частое явление, поэтому прохожие не обращают внимания. Другое дело, когда я шел в рваной одежде и полностью в грязи — еще один довод переодеться.

Судя по времени, у нашего класса сейчас должен закончиться последний урок. В теории, они должны выйти из школы раньше, чем я приду. Также я уверен, что Анна Валерьевна не говорила никому о случившемся и уж тем более о нашей встрече, то есть Костя, Мелек и Диана вряд ли станут ждать меня.

Все же лучше зайти на территорию школы с третьего входа. Со стороны дворов, где, наверное, еще валяются куски моей рубашки, пойдут Мелек и Диана, раз сегодня мы не возвращаемся вместе, как обычно. С главного входа выйдет Костя, значит, лучше зайти со стороны проезжей части.

Тучи на небе разошлись, показывая пару блеклых солнечных лучей. Я вижу с другой стороны дороги трех младшеклассников на детской площадке. Рюкзаки сброшены на качели для малышей, куртки висят на турниках. Их каникулы уже совсем скоро начнутся: экзаменов — нет, ОГЭ — нет. Я пытаюсь расслышать, о чем они кричат друг другу, но получается распознать лишь обрывки слов.

Я не очень люблю свое детство, наверное, потому, что оно было невыносимо скучным. Единственным развлечением было ездить на озера с мамой и тетей Таней и гулять во дворе с другой малышней. Удивительно, но мы всегда играли вместе, при этом никогда не дружили между собой вне площадки. Просто каждый день собирались определенные дети, и это было нашей компанией на сегодня. Как же тогда это было легко, и это всех устраивало.

Я приближаюсь к школе. Людей достаточно много, но знакомых лиц не замечаю. Мои глаза опускаются к асфальту, главное — пройти быстро и спокойно.

***

В коридоре пусто. Я стучу громко по деревянной двери в наш класс.

— Заходи, — звучит громкий голос Анны Валерьевны.

Я открываю дверь и захожу внутрь смело, без сомнений, ведь передумать уже не выйдет.Она сидит за своим столом с прилизанным пучком, в длинной узкой юбке и в белой рубашкой с широкими рукавами. Белый кабинет идеально чист: стулья заставлены ровно, доска вымыта.

Учительница поднимает на меня спокойный взгляд и жестом руки подзывает ближе. В кабинете еще жарче, чем в коридоре, хотя окна открыты настежь. Я сжимаю руки и иду к первым партам. Стул со скрежетом отодвигается в сторону. Сажусь по диагонали от Анны Валерьевны, пытаясь не подавать виду, что дается это с болью.

— Ко мне Юджин Александрович зашел два урока назад. Он сказал, что ты пришел к нему на занятие после драки, — она делает паузу и внимательно обводит мое бледное лицо. — У тебя есть, что сказать по этому поводу?

Я сжимаюсь на стуле и переминаю пальцы на руках. Главное — это отвечать четко по вопросу, без лишнего.

— Да, я подрался во время урока информатики.

Анна Валерьевна молчит, ждет продолжения рассказа, потом смотрит на дальнюю стену и кладет ногу на ногу.

— А с кем ты дрался?— С Леней Сизиковым, Максимом Ривоносовым и Ильей Кармелевым.— Почему?

Возникает пауза. Вопрос весьма логичный, очень даже. Удивительно, что рядом с нами сейчас не сидят они сами, а также школьный психолог.

— А что вам сказал Юджин Александрович? — спрашиваю я спокойно и поднимаю взгляд на светло-голубые глаза учительницы.

— Он сказал мне, что у тебя проблемы с друзьями и что ты сильно переживаешь из-за этого, поэтому ищешь неприятностей на  свою голову, — Анна Валерьевна вздыхает и делает паузу, будто вспоминая все слова своего коллеги. — И еще сказал, что если ты подрался с кем-то вроде Сизикова — проблему из этого делать не нужно. Он дерется стабильно раз в неделю, и его родители не реагируют на подобное поведение. Другой вопрос, как отреагируют твои.

— Я хочу сказать своей маме, что подрался после уроков с пьяной компанией.— Ты считаешь, что эта версия ее успокоит?— Я считаю, что эта версия не потребует школьных разбирательств.

Я выпрямляюсь и с надеждой смотрю на учительницу. Она прекрасно все понимает, улавливая интонацию в моих словах.

— Даня, ты хорошо учишься, и пятнать твою репутацию разборками я не хочу. Но также, если по твоей версии школа не будет брать ответственность, мы не сможем тебе помочь, — Анна Валерьевна аккуратно встает из-за стола и подходит к окну около него. Резкими движениями рук она поправляет шторы, которые уносит ветер.

— Мне не нужна помощь. Такого больше не повторится.

Учительница закрепляет штору за оконную ручку и поворачивается ко мне уже с более серьезным видом.

— Я верю тебе, но я говорю не про «повторится», а про то, что твои проблемы никуда не денутся.

Я сжимаю губы от этого слова и отворачиваю голову в сторону.

— Юджин Александрович не знает о моих проблемах. Они не с друзьями и не с семьей, это личное, и я не хочу, чтобы об этом знала вся школа, да к тому же и мама! — эти слова вырываются у меня чересчур громко. Я стискиваю зубы, чтобы не измениться в лице. Глаза горят от того, что перестаю моргать, и смотрю в одну точку.

— Мы тем более не можем отпустить тебя просто так в таком положении, — продолжает Анна Валерьевна, сложив руки на груди.

Я молчу и только глубоко дышу, чтобы собраться с мыслями.

— Ты же понимаешь, что драка — это весомый повод вызвать родителей, полицию и опеку?

— Я прошу вас, не нужно! Я обещаю, что такого больше не повторится, я могу извиниться перед Леней и остальными! — я встаю со стула и смотрю на учительницу, пока мои губы начинают дрожать, а побитая нога непроизвольно вздрагивает.

— Извиниться — это хорошо. Но если разборок не будет, то решите это сами, — отмахивается Анна Валерьевна, кажется, оставаясь довольной такими обещаниями.

— Тогда мы оставим этот вопрос до следующего прокола, конечно, если родители не захотят все же решить его. Если твоя мама, Сизикова, Ривоносова или Кармелева все же позвонят в школу, я расскажу им все, учти.

Я нервно киваю и выдыхаю, опуская голову вниз. Пронесло, неужели? Теперь все зависит лишь от моей удачи. Хотя я почти уверен, что их родители не позвонят. Даже не верится, что Юджин Александрович не рассказал все.

Анна Валерьевна смотрит на руку с часами и снова садится за стол, поправляя юбку.

— Тогда можешь идти.

Я тут же задвигаю свой стул, оборачиваясь в сторону выхода.

— Спасибо вам, до свидания!

Шаги отдают особой легкостью. Внутри расплывается тепло от осознания того, что самое страшное не произошло. Надеюсь, Анна Валерьевна не наблюдает за походкой и за сопровождающей ее хромотой.Я открываю дверь и напоследок киваю учительнице.

Наш класс находится в самом конце коридора, который полностью опустел. В пятницу у всех мало уроков, даже у старшеклассников. До сих пор не знаю, как оценить свой поступок. С одной стороны, я ненавижу себя за него, за то, что понадеялся на молчание Юджина Александровича. Теперь он знает все про меня, а я про него. Конечно, я могу это использовать, но кто станет слушать на голову ебнутого ученика? С другой стороны, мне все равно на синяки, врезать Сизикову было здорово, а также увидеть лицо Юджина Александровича, когда зашел в класс. Я прохожу в сторону лестницы буквально два кабинета и вздрагиваю.

Костя выходит напротив резко, будто поджидая нужный момент. Не знаю почему, но сердце екнуло. Его лицо остается спокойным, но что-то в нем изменилось. Я останавливаюсь и просто жду, пока он быстрым шагом приближается ко мне. Теплота внутри пропала, никогда так сильно не хотелось развернуться и уйти от него. Даже при крупных ссорах. Это чувство появилось в мгновение ока и уходить не собирается.

— Поговорил с классухой? — спрашивает Костян быстро и останавливается на расстоянии метра.

Я вижу его нахмуренное, серьезное лицо и чувствую нарастающую панику.

— Да, все норм.— А я так не думаю.

От этой фразы сердце начало стучать сильнее. Я чувствую приступ тошноты уже второй раз за день. Задать встречный вопрос не успеваю, пауза слишком затянулась.

— Я уже говорил, что хватит. Теперь скажи, что ты имел в виду тогда в автобусе?

Я прекрасно понимаю, о чем он. Есть ли смысл играть? Думаю, нет. Кровь приливает к голове. Я все понимаю, он все понимает. Хотя, нет. Он понимает что-то свое. Скрывать это становится невыносимо тяжело, особенно когда все вокруг начинают догадываться. Раньше я никогда не сознался бы, но теперь, если солгу или попытаюсь уйти от вопроса — это только разозлит Костю. Он и правда предупреждал, значит, давно думает об этом. Могу ли я рискнуть сегодня еще раз?

— Я имел в виду то, что ты думаешь, полагаю, — эта фраза дается слишком тяжело. Настолько, что у меня перехватывает дыхание. Мне все равно, что он не знает меня настоящего, и все равно на его предрассудки! Я не могу остаться один. Он — все, что у меня есть.

— И о чем я, блять, думаю? — отвечает Костя сквозь зубы.

— О том, что мы с Юджином Александровичем похожи.

Фраза звучит быстро, и также быстро Костя со всей силы толкает меня в грудь. Рюкзака за плечами нет, поэтому грохот не столь слышен. Я приземляюсь полулежа и замираю в этом положении.

— Блять! — снова говорит он сквозь зубы и сжимает руки с такой силой, что костяшки белеют. Костя знает об Анне Валерьевне в дальнем кабинете.

— Почему это что-то меняет?

Моя фраза стала ошибкой. Костя падает сверху. Его руки впиваются в шею, сжимая ее без какого-либо страха убить. Я смотрю в его голубые глаза, которые теперь мне кажутся серыми, и не сопротивляюсь. Воздуха не хватает. Каждая попытка вздоха оборачивается сдавленным хрипом. Коридоры пусты. Камеры вряд ли работают. Как же легко убить в нашей школе.

Лицо Кости краснеет с каждой секундой. Когда терпеть больше невозможно, я в панике сжимаю его запястье в ответ. Чувствую, как по моей щеке бежит холодная капля.

Когда шею наконец отпускают, я с хрипом глубоко вздыхаю. Тело начинает трясти настолько, что если бы я взял сейчас ручку, написать ей что-то читаемое не получилось бы. Только моя голова приподнимается над полом, в нее прилетает нога, ударяя в висок. Я падаю на левый бок, не произнося и звука. В глазах только искры. Тошнота возвращается с новой силой.

— Тварь, — произносит он.

Хлопок от удара был достаточно громким. Тишина в коридорах стоит гробовая. И ее достаточно, чтобы услышать каблуки Анны Валерьевны в кабинете. Это последняя умная мысль, которая посещает меня перед резкой болью в голове. Она похожа на выстрел из пистолета или же громкий звук, который не хочет прекращаться. Перед глазами лишь дверь в кабинет биологии. Я привстаю и практически падаю на входную ручку, ныряя внутрь за две секунды до того, как Анна Валерьевна выходит в коридор. Не знаю, успел ли Костя дойти до лестницы.

Тишина. Я сажусь у самой двери и только слушаю стук каблуков. Учительница стоит у кабинета, после проходит к туалетам и чуть-чуть вперед. Анна Валерьевна не должна знать, что кабинет биологии открыт, поэтому мысль заглянуть сюда не возникнет. Я знаю об этом лишь потому, что Костя когда-то собирался брать дополнительные занятия у биологички для ОГЭ. Они проходят во вторник и пятницу, а значит, кабинет оставляют открытым до девятого урока.

Стук каблуков становится громче. Нужно отползти от входа, но я не могу. Издать лишний звук — страшно. Каблуки громче, еще громче, и вот они уже звучат около лестницы. Анна Валерьевна спускается вниз.

Я выдыхаю. Перед глазами по-прежнему черные круги. Тело способно лишь отползти в сторону учительского стола, чтобы облокотиться на него спиной.

***

— Орлов? Ты слышишь?

Я открываю заплывшие глаза, не отрывая голову от стенки стола.

Юджин Александрович стоит передо мной в черной футболке и брюках, наклонившись вниз. Его лицо хмурое, но спокойное. Он немного выпрямляется и выдыхает, когда я реагирую. Боль в голове не дает закрыть глаза снова.

— Почему здесь сидишь? Домой не собираешься? — снова звучат два закономерных вопроса от учителя.

В голове лишь тихий шум. Я привстаю и подтягиваю ноги к себе, аккуратно дотрагиваясь рукой до больного виска. Больнее не становится, крови нет. Юджин Александрович продолжает стоять неизменно, внимательно наблюдая за всеми моими движениями.

— Ты сам головой бьешься о стену или почему на тебе синяки продолжают увеличиваться?

Блять, даже сейчас он при своем тупом сарказме, идиот. Я хмурюсь и наконец смотрю на него в ответ.

— Потому что вы рассказали всем о случившемся, — отрезаю таким же тоном.

Попытка привстать закончилась неудачно. Только я пытаюсь перенести опору на ноги, как тело становится ватным, заставляя опуститься обратно.

— Я рассказал? А это не ты случайно пятнадцать минут назад со своим другом подрался? Знаешь, признаваться сразу всей школе о своей ориентации не лучший выбор. Не удивлюсь, если ты еще и родителям дома сказал именно сегодня, — Юджин Александрович говорит без доли сочувствия и с явной насмешкой, от чего мои нервы начинают сдавать.

— Да пошли вы нах... к черту! — отвечаю и снова предпринимаю попытку встать. На этот раз дрожь в руках возвращается. Они не держат мое тело, снова оставляя надежду лишь на ноги. Юджин Александрович же ухмыляется на столь резкое заявление, отходя назад во время второго падения обратно на пол.

— Я разыграл лишь небольшую сцену на вашем уроке, а вы мне жизнь испортили.

— Небольшую?! Ты хоть знаешь, что меня могут к ответственности привлечь за то, что ты себе ноги ломаешь во время моего урока?

Его волнует сейчас только это! Конечно. Я в кабинете Анны Валерьевны просил не начинать разборки, и в итоге получаю именно это сейчас!

Я резко хватаю край парты и встаю, не обращая внимания на острую боль, хотя выражение лица все показало. Голова начинает кружиться, поэтому замираю на месте. Юджин Александрович кладет руки на мои плечи, удерживая на ногах. Я пытаюсь скинуть их, но от попытки дернуться только сильнее падаю на него.

— Слушай, у тебя не сотрясение? Я когда пришел, ты в отключке был или просто меня игнорировал? — говорит учитель и аккуратно отводит в сторону стола, чтобы можно было сесть на его край. Я иду по наитию, хотя скорее хочется оставить сотрясение именно ему.

— А вам-то какая разница?! Вы здесь, чтобы это выяснить, или по чистой случайности сюда зашли? — отвечаю громко, оставляя уважительный тон далеко позади.

— Я здесь по той логической цепочке, откуда сделал вывод про вашу драку с Марфовым.

И правда? Откуда он знает? В голову снова что-то стрельнуло, и я резко хмурю брови. Учитель сжимает мою спину крепче.

— Когда я рассказал свою историю Анне Валерьевне, то планировал после встретить тебя на первом этаже. В итоге увидел лишь красного Костю и его сжатые руки. Анны Валерьевны уже не было в кабинете, значит, ты где-то в школе. Но, знаешь, ты не особо прятался. Еще бы на пороге кабинета лег, — Юджин Александрович говорит спокойно, рассматривая мой пустой взгляд в пол.

— Я там и лежал сначала.

Учитель ухмыляется, взглянув на место первого падения. Он наконец отпускает мои плечи, медленно проводя рукой от них до поясницы, что вводит меня в ступор.

— Хорошо, но я думаю, ты уже придумал, что говорить матери, поэтому просто иди домой, — продолжает Юджин Александрович, и мое тело снова ловит дрожь.

Вот точно, ваш русский язык мозгов вам не прибавил! Как у вас все просто! Я зажмуриваю глаза, когда они начинают щипать, и отворачиваюсь в сторону доски, чтобы не видеть даже очертания его лица.

— Костя знает, а значит — знают все. Мне конец, — произношу тихо, чтобы голос не подводил, и еще больше отворачиваюсь в сторону, когда его взгляд не отстает.

— В каком смысле? Он родителям твоим расскажет?

Я глубоко вздыхаю с непроизвольным всхлипом и зажмуриваюсь от нарастающей дрожи.

— Да он всем скажет! Не удивлюсь, если у моего подъезда меня уже кто-то ждет. Если вернусь домой побитый, соврать и так будет тяжело, так еще и Костя не оставит в покое, он добьется того, что мама узнает. У него это хорошо получается! Либо заявится сам, либо соберет толпу под окнами, либо матери моей что-то напишет. Ебать, да я даже не удивлюсь! — моя левая рука сжимает запястье правой до красноты кожи. Я вдыхаю воздух сквозь зубы и пытаюсь смотреть лишь в сторону, чтобы не поддаваться эмоциям.

Юджин Александрович расслабляет лицо и смотрит на меня внимательно, не перебивая. Он медленно подходит ближе и садится рядом на край стола, заставляя подвинуться в сторону.

— Но даже если ты не будешь дома, твоя мама все равно услышит крики под окнами или вроде того, — говорит учитель рассудительно, облокачиваясь на руки позади.

— Нет, если он узнает, что я не дома, а Костя узнает, все внимание переключится на то, где я нахожусь. На улице разобраться-то полегче будет.

Юджин Александрович снова смотрит на меня, после поднимает голову к белому потолку и обдумывает сказанное.

Окна в кабинете биологии закрыты, поэтому становится невыносимо жарко, но я даже не замечаю этого.

— Хорошо, но у тебя же еще есть друзья? Иди к ним.

Твою мать, да что он пристал ко мне с расспросами?! Какое его собачье дело?

— Я хожу домой только к Косте. Ходил.

Юджин Александрович игнорирует мой резко грубый голос и снова делает паузу, продолжая внимательно оглядывать кабинет. Он спрыгивает с края стола, поправляет футболку и встает прямо передо мной.

— А мама отпустила бы тебя к кому-то с ночевкой сразу после школы?

Я поднимаю красные глаза на учителя, уже на грани того, чтобы попросить перестать задавать бесполезные вопросы.

— К Косте — да.— Ну, значит, позвони ей и скажи, что ты у Кости.— У нас родители знают друг друга, меня с большой вероятностью спалят.— Позвони другим друзьям и попроси, чтобы прикрыли тебя. Скажешь, что пошел на ночевку к кому-то из них.

И кого я могу попросить об этом? Спина становится мокрой под футболкой, из-за духоты тяжело дышать. Класс все больше озаряют солнечные лучи за окнами, которые пробиваются сквозь остатки серых туч.

— Возможно, я могу так сделать, — шепчу я и медленно достаю телефон из кармана штанов.

Юджин Александрович продолжает стоять напротив, наблюдая за моими пальцами. Зарядка скоро сядет, провода с собой нет. Значит, придется где-то отсиживаться без связи. Зайти домой в любом случае не получится незаметно. Рисковать не хочу.

Идут гудки. Я думаю о том, что из школы погонят ближе к семи вечера. После лучше всего пойти либо на бетон, либо на дальние автобусные остановки, где можно посидеть. Обычно ночью поднимается ветер и становится довольно прохладно — это можно потерпеть, главное, чтобы снова не пошел дождь.

— Алло.— Мелек, привет.— Привет.

В горле застряли слова. Этот ебаный учитель стоит прямо надо мной, отчего я теряюсь окончательно. Что говорить? С чего начать?

— Тебе что-то говорил Костя?

Снова пауза, я слышу вздох на том конце.

— Он разговорился достаточно. Ты же его знаешь.

Этих слов стоило ожидать, но почему-то я все равно не был к ним готов. Я опускаю голову вниз и сжимаю губы, задерживая дыхание. Глаза вновь начинают болеть, и теперь я не могу заставить их быть сухими. Юджин Александрович молчит и не двигается.

— А я могу сказать матери, что сегодня у тебя на ночевке?— Можешь, но ты не придешь?— Нет, я буду в другом месте.— Уверен?— Ага.

Мелек вздыхает. Я молчу. Все же мне не приходилось в ней сомневаться, и я знал, кого прошу, но легче не становится.

— Ты останься сегодня у друзей или приходи ко мне, не нужно рисковать больше, — говорит она. Напряжение слышится в наших голосах, но оно не из-за секретов или слов Кости.

— И не говори больше никому. Никто не поймет, и это не стоит того, чтобы ставить себя в такое положение.

Я лишь с согласием мычу в трубку, в очередной раз протирая лицо от мокрых следов.

— И ты прости, что мы тебя не поддержали.— О чем ты? — неразборчиво шепчу я.— Когда Костя рассказал мне и Ди, мы встали на твою сторону, но себя не подставляли. Извини, мы не выдержим давления.

Я замираю на пару секунд и провожу логическую цепочку в гудящей голове, крепче прижимая телефон к уху. Когда осознание все же приходит, удивительно, но мне становится легче. Я делаю глубокий вдох, выпрямляясь.

— Я понял, ничего, просто вы поступили умнее меня.

Не вижу, но слышу, как Мелек улыбнулась на том конце.

Звонок матери завершился так же успешно. Убедить ее в ночевке в пятницу и в том, что родители Кости уезжают на дачу, было достаточно просто. Я и раньше оставался у него абсолютно без вещей, после возвращаясь домой полностью в его одежде. Никого эта история не смущает.

Я опускаю телефон и убираю его в задний карман. Юджин Александрович одобрительно, но напряженно кивает, слушая каждое слово, сказанное матери. Он продолжает стоять ровно надо мной, убрав руки в карманы.

— Отлично, пойдем, — говорит учитель, параллельно разворачиваясь в сторону двери.

— Я останусь здесь до закрытия школы.

Не знаю почему, но мои слова заставили Юджина Александровича приподнять брови и посмотреть на меня именно тем взглядом, когда несу всякий бред на его уроках.

— Что тебе здесь делать? Пошли, ты останешься у меня до завтра.

Мои глаза резко округляются. Я выпрямляюсь и хмурю лицо, не зная, что ответить на такое заявление. Что за порыв милосердия? Он же мне пиздец как не доверяет и терпеть не может.

— Пошли, — упорно повторяет учитель.— С чего бы?— С того бы. Я же не могу оставить тебя на улице сидеть.— Спасибо за такую жертву, но я разберусь сам.

Учитель вздыхает и снова направляется ко мне быстрым шагом. Именно так, как он шел к ракеткам два дня назад в Караванах — вынужденно, но уверенно. Я интуитивно вжимаюсь в край парты, будто ожидая нового удара по своему и так уже синему телу.

— Давай, вставай, — Юджин Александрович аккуратно, но быстро заводит руку за мою спину и помогает спрыгнуть вниз так, что нога не ответила болью. Он ведет меня в сторону двери, взваливая на себя мое малоподвижное тело.