Один шаг

Кулак Сизикова пришелся по правой щеке. Он буквально сбил меня с ног, а рюкзак перевесил назад. Я падаю на грязный асфальт, приземляясь на руку, которая теперь еще долго будет болеть.

— Вы, блять, даже кулак сложить не умеете. Позорище, — говорю, не чувствуя половину лица, отчего речь получается невнятной.

От капель дождя вся грязь с газона расползается по тротуару, рубашка превращается в подобие тряпки для пола.

— Ты, нахуй, кто такой, даун?! — отвечает Илья и с размаху пинает мою ногу.

Острая боль проносится до низа живота. Мое лицо не выдерживает спокойного вида, искры из глаз летят заметно для всех. Его ботинок твердый, огромный с развязанными шнурками.

— Привет, даун, а я Орлов, неприятно познакомиться.

Кармелев Илья прописывает второй удар с еще большей силой, но я откатываюсь в сторону, позволяя лишь задеть голень, и вскакиваю на ноги. Рюкзак упал на землю с хлюпающим звуком в лужу рядом.

Только руки освободились, дальний кулак летит в нос Лёне, заставляя его позорно вскрикнуть и наклониться вниз, от боли. Ривоносов тут же хватает меня за локоть, тянет на себя и бьет коленом в живот. Я сжимаюсь, отпрыгиваю в сторону на максимально возможное расстояние, чтобы увернуться, но в итоге получаю толчок по ребрам. Он не сильный, но от возможности свалиться на пол с переломом темнеет в глазах.

Сизиков продолжает ныть позади остальных. Он закрывает нос руками, краснеет и пятится назад. Ебаная истеричка, там же максимум ушиб.

Только получается немного высвободить руку, я закидываю правую ногу за стопу Максима  и резко веду ее на себя. Он подпрыгивает, но вскоре поскальзывается, падая на траву в самое большое скопление грязи. Повторить шлепок по его бедру, к сожалению, не получается. Кармелев толкает всем своим телом мою спину, и я падаю поверх Ривоносова лицом в землю. Его нога добивает бедро, заставляя скалиться еще ниже, пока Максим выбирается из-под меня. Я замечаю краем глаза, что Ривоносов остановился рядом, как вдруг с противоположной стороны чей-то кроссовок летит прямо в левое ухо.

Сизиков все же пришел в себя. Моя рука резко закрывает голову, и по предплечью проходится невыносимо резкая боль. На мгновение издаю выдох, перемешанный с криком. Стерпеть невозможно. Все же этот звук никого не останавливает. Илья подходит с другой стороны, когда я перекатываюсь, и повторяет удар снова. Сизиков же встает напротив. Я чувствую, как кто-то взял левую ногу и прижал ее голень к земле так, чтобы увернуться не получилось.

Сердце заколотилось бешено. Если кто-то снова ударит по тому же месту, чувствую, я не смогу вытерпеть. Сжимаюсь на земле. Холодные капли скатываются по лицу, будто пытаясь привести в чувство. Сизиков пинает прижатую ногу несколько раз. Я не произношу и звука, только вжимаюсь в землю. Илья заканчивает с предплечьем и встает рядом с остальными. Его взгляд чувствуется хорошо, он наблюдает, как мое тело вздрагивает при каждом ударе.

— Таких смелых только так пиздеть и надо, — констатирует Сизиков и бьет в последний раз в уже онемевшую ногу.

Я снова вздрагиваю и молчу. Не знаю, что парализовало: страх, боль. Голова наконец приподнимается вверх. Я аккуратно перекатываюсь с больной руки на единственную уцелевшую из всех конечностей и привстаю. Сизиков поднимает свой рюкзак на плечо и напоследок замахивается им мне по голове. Он не тяжелый, кажется, практически пустой, но этого хватает, чтобы впечатать лицо в грязь.

Не знаю, когда они ушли: секунд тридцать назад или пару минут. Не удивлен, что к нам никто не подбежал. На улице дождь, младшие классы не выводят гулять. Камеры стоят лишь на углах здания, а окна не выходят на эту часть, так как рядом корпус спортивного зала. И все же...

Я лежу спиной на траве, ноги валяются на асфальте. Стоит ли радоваться, что хотя бы не отдельно от тела? Возможно. Если останусь здесь, то шанс попасть на глаза учителям достаточно велик, а это означает, что на урок русского прийти не выйдет.

Мой рюкзак валяется справа в метре от лица. Все той же единственной рукой приподнимаюсь, чтобы сесть. С одежды скатываются куски земли. Я тянусь к лямке и притягиваю рюкзак ближе. Телефон где-то глубоко, значит, пострадать не должен от падения. Руки ледяные, поэтому пальцы еле удерживают бегунок. Прошло двадцать минут с начала урока?! Интересно, меня так долго били или я так долго лежал.

Я аккуратно подтягиваю к себе ноги. Когда встаю, режущая боль снова проходится по телу. Нужно зайти за деревья у забора, чтобы меня не было видно. Это получается с заметной хромотой. Если охранник вернется, меня просто не пропустят дальше входа без внимания, даже если зайду на уроке. Открываю переднюю камеру на экране телефона, чтобы оценить результат стараний Сизикова. Синяк на глазу стал неожиданностью. Видимо, удар оказался не только по щеке. Пол-лица заплыло, явно увеличилось, будто укусил гигантский шмель.

Блядство... черная рубашка порвана именно в том месте, куда били. Зато синяк можно разглядеть сразу. Он только начинает появляться — это точно, но уже видно его масштабы.

Я облокачиваюсь на забор и вдыхаю холодный воздух. Стоило бы отряхнуться от грязи, но сил хватает лишь на то, чтобы снова присесть на землю.

***

На входе никого не появилось. Прекрасно. Прошло десять минут с начала урока, значит, в коридорах никого не должно быть. Камеры есть только у охраны, которой сейчас нет. Я пролезаю под турникетом и вздрагиваю от стука открывшейся двери столовой. Ребра болят от резкого пригибания вниз, но ребята из параллели меня не заметили, сворачивая к маленькой лестнице вверх. Я прослеживаю их взглядом и двигаюсь дальше, когда шаги стихли. Идти по тому же пути — не лучший вариант, учитывая, что там расположена учительская и кабинет директора. Поэтому шагаю через гардероб.

Костя не писал ни разу. Пришло одно сообщение от Мелек: «Ты где?», — и на этом все.

Я думал о том, что сказать маме, когда приду домой. Про школу заикаться нельзя, иначе начнутся разборки. Значит, лучше сказать о драке по дороге домой. Например, что к Диане пристали бухие мужики с района. Это явление настолько частое, что вопросов не возникнет. Правда, странно, что она шла только со мной и мы нашли их во дворах, да еще никто другой не помог. Не знаю, что-нибудь придумается.

Подниматься по лестнице тяжело, каждая ступень отзывается болью. Около кабинета слышен стандартный голос Юджина Александровича — спокойный, четкий. Ждать отметки отсутствующих на этот раз не стану. План несколько другой. Если бы дверь была закрыта, возможность предугадать наилучшее время для входа была бы больше, но сейчас могу полагаться лишь на удачу.

Я аккуратно приоткрываю дверь, оглядывая кабинет за пару секунд. Учитель сидит спиной ко входу за компьютером. Скрип не слышен. Идеально. Я проскальзываю в небольшую щель у входа, не привлекая внимания даже одноклассников, и прижимаюсь к соседней стене, чтобы идти по ней. Все по обыкновению что-то пишут. Тишина длилась до тех пор, пока я не поднял голову с пола.

Настя с первой парты ахнула так громко, что глаза остальных двадцати человек устремились на меня тут же.

— Извините за опоздание, — произношу хриплым голосом, затем ускоряюсь и пролезаю к своей парте.

На Костю и остальных нет времени смотреть, но успеваю заметить каменные лица Мелек и Дианы. Быстро сесть на стул не получается — слишком больно. Поэтому неторопливо снимаю рюкзак с плеча и аккуратно сажусь на место, сжимая губы от отзвуков удара по ногам.

Секунда, две, и вот оно — взгляд Юджина Александровича. Он уже стоит около своего стола. Глаза округлились, я вижу, как поднялись его плечи. Учитель смотрит только на меня. Тишина все продолжается.

Я невозмутимо расстегиваю напрочь мокрый рюкзак и достаю тетрадь по русскому языку, словно ничего не происходит.

— Это пиздец...

Костя говорит рядом прямо на весь класс со вздохом и опускает голову на руку, потирая лицо. Я с трудом пожимаю плечами и достаю следом пенал, чтобы записать содержимое доски.

Наконец класс прорывает.

— Даня, что случилось?— Что случилось?— Это с кем?— Что случилось?

Одноклассницы окружают парту буквально за несколько секунд. Мелек и Диана стоят где-то позади. Таня и Ева пригнулись вниз и стоят перед моим лицом, изливая поток умилительных предложений с беспокойством, которые долетают лишь гулом до моих ушей. Костя же по-прежнему закрывает лицо рукой и только вздыхает с каждым новым человеком рядом.

Я аккуратно поворачиваюсь в стороны, чтобы за их телами разглядеть содержимое доски.

«В данном примере это не обособленное определение, а уточняющий оборот, который запятыми не выделяется»

Я записываю эту строчку, как вдруг Ева и Таня расходятся в стороны. Фигура Юджина Александровича бросает тень на тетрадь. Мой безразличный взгляд поднимается к нему. Учитель стоит напряженный, глаза сверкают. Его рука плавно поднимается ко мне с раскрытой ладонью.

— Пойдем выйдем, — говорит он тихо, самым мягким голосом, который я когда-либо слышал от него.

От этого к лицу приливает кровь, но я сглатываю ком в горле и не поддаюсь.

— Зачем? Урок же идет.

Еще пять человек подошли к парте и выглядывают из-за девочек.

— Иди, — говорит рядом Ева.

Нахуй вы лезете?! Я сам разберусь.

— Пошли, — повторяет Юджин Александрович и протягивает руку еще ближе.

Костя закрывает лицо и второй рукой, явно не желая находиться в эпицентре событий.

Я смотрю на учителя спокойно, уже собираюсь снова ответить, но он сам сжимает мое запястье и тянет из-за парты. Сопротивляться невозможно, эта рука не поддается, только немеет от боли при малейшей попытке дернуться. Я выпрыгиваю в проход, захватывая рюкзак, и тянусь за учителем, пытаясь ослабить хватку. Тишину разбавляет только сильный хлопок двери.

Юджин Александрович тянет меня вперед и ставит перед собой, отшвыривая запястье самостоятельно.

— Мы идем к Анне Валерьевне...

Закончить предложение учитель не успевает. Мое сердце отбивает стук, потом быстрее, еще быстрее, и вот я больше не чувствую боли в ногах. Они срываются с места в сторону лестницы. Теперь ступени не кажутся проблемой, сейчас она лишь одна — Юджин Александрович. Первый и второй пролеты даются легко. Перепрыгивать через несколько ступеней больно, но мне почему-то плевать.

Я бегу по нашему школьному коридору в сторону выхода, осталось спуститься на первый этаж и перепрыгнуть турникет. Может быть мне повезет и у входа никого не будет!

Нога, которую так усердно пытался сломать мне Сизиков, ноет в полную силу, но я стискиваю зубы и не сбавляю скорость.

В голове крутится лишь мысль о том, что делать, если охранник все же задержит у выхода, что тогда говорить? Вдруг мое запястье хватают и тянут в противоположную сторону. Хватка крепкая, мертвая. Кажется, что руку сковали наручником. Нога ноет с новой силой от резкой остановки. Не знаю, насколько большой синяк на глазу, но он явно мешает зрению. Я оборачиваюсь и бью по крепким пальцам свободной рукой, высвобождая себя. Вдруг глаза поднимаются с запястья, чтобы разглядеть, возникшего из неоткуда, учителя.

Как Юджин Александрович смог нагнать меня?! Я вырвался, только мы покинули наш класс и уже пробежал целый этаж. Погони не было! В панике пытаюсь освободить кисть, пока он тащит меня в пустую учительскую.

— Да пошел ты нахуй! Вы же хотели, чтобы я отстал, ну так я к вам и не подходил, уебок! — крутятся восклицания в голове, но пока что молчу, не теряя надежду.

Если заору, это соберет вокруг толпу учителей, и тогда точно не сбежать.

Юджин Александрович затаскивает меня в учительскую и толкает в центр, после запирая дверь на ключ. Он проворачивает его один раз в замке с громким щелком. И когда только успел взять?! Хотя, конечно, он может таскать все в карманах, чтобы спрятаться от назойливого присутствия в любое время. Лучше сидеть здесь: на черном диване, за прозрачным столиком с чаем, и смотреть сквозь бежевые шторы за высокими деревьями вокруг территории школы, чем видеть мое лицо.

Учитель выглядит злым как никогда, встревоженным, и все-таки получилось вывести его из себя, только вот это уже не нужно.

— А вы в курсе, что запирать учеников противозаконно?!— кричу я, еле сдерживаясь, чтобы не заорать настолько, чтобы услышала вся школа.

Юджин Александрович нервно выдыхает и смотрит так, словно я натравил на него группу школьников. Лучше бы это было так, подставлять себя ради провокации не стоило этого выражения: строгого, растерянного, меняющегося с потерей каждой секунды терпения.

— Какой же ты ребенок! Ты что вытворяешь опять, заявился на урок весь побитый, почему в мед.пункт не пошел?!— кричит он в ответ также громко, но все еще сдерживаясь, что я замечаю из-за тяжелых вдохов после каждого обвинения.

— Ну извините, я не хотел никого беспокоить, вы же сами просили больше не доставать вас, ну так я и не трогаю, просто сел за свою парту, за опоздание извинился, так в чем проблема? — отвечаю уже не своим голосом, осиплым, почти всхлипывающим.

— Нужно возвращать себе контроль, —думаю, а голова гудит то ли от боли, то ли от обиды.

Рука, за которую меня тащили, начала напоминать о ударах ногами по предплечью, пока я защищал ими голову.

Юджин Александрович спутывает волосы, тормошит их пальцами, чтобы прийти в себя. Он закатывает глаза в негодовании и медленно выдыхает.

Я трогаю синяк и закрываю ладонью порваную рубашку, чтобы его не было видно.

— Ну и чего ты этим добился? Внимание привлекал? Так вот у тебя это получилось, теперь в школе будут еще одни разборки, а если и тебя на учет поставят!—отвечает учитель уже с укором, более сдержанно. Он смотрит на меня чересчур виновато, с жалостью. Конечно, он прав, это все из-за него и случилось, только пусть подавиться, я не признаюсь.

— Да ни за что, я недостоин вашего внимания, можете меня просто отпустить и я пойду домой,— отвечаю наигранно и снова истерично, от чего Юджин Александрович хмурится.

— Орлов, что ты себе повыдумывал, тебе что тут, цирк? Хочешь поиздеваться надо мной? Тебя все еще так злит моя личная жизнь? Ты же сам мне говорил, что понимаешь меня, и тебе без разницы, какая у кого ориентация, а теперь снова продолжил выводить из себя. Я не подаю повода вызывать у тебя отвращение или бог знает еще, что у тебя там в голове! Никто из школы или из этого города из парней мне не нравится, забудь уже то, что ты разнюхал и перестань себя так вести!—наконец то полностью вышел из себя Юджин Александрович, он умудряется кричать шепотом, чтобы никто не слышал, но настрой слов был ясен. Учитель смотрит на меня уже с надеждой, виновато. Его губы немного дрожат. Только я замечаю это, как отворачиваюсь к полу, снова осекая себя мысленно.

Эти слова бьют сильнее, чем школьники час назад. С каждым предложением мои щеки вспыхивают все ярче в гневе. Да что он такое говорит! Я пресекал слухи в классе, чтобы он не пострадал из-за ложных обвинений, а в ответ получаю это?!

Мои руки сжались в кулак. Я снова рванул к двери, но Юджин Александрович закрывает выход собой, желая продолжить разговор. Голова практически врезается в него. Учитель бьется спиной, сжимая губы, чтобы не выкрикнуть лишнего. Брелок от ключа звенит в дверной скважине, столкнувшись с ней от удара. Я отпрыгиваю назад, отталкиваясь руками, только они коснулись торса учителя. После поднимаю взгляд, от которого лицо Юджина Александровича застывает в выражении страха.

— А может я хочу, чтобы вам кто то нравился, может быть вы мне нравитесь!— кричу я уже неконтролируемо громко, прямо в лицо, от чего его темные волосы подлетели, когда учитель отшатнулся в сторону.

Юджин Александрович опешил и замолчал. За секунду его красное лицо кажется мне мертвенно белым. Он вот-вот собирался сказать что-то еще, но от моих слов проглотил язык и теперь только смотрит прямо в глаза, даже не пытаясь ответить на признание. Эмоции на лице не разобрать: похоже то ли на испуг, то ли на отвращение. Я больше не могу смотреть в ответ и угадывать реакцию. Воспользовавшись случаем, пролезаю под рукой к дверной ручке и поворачиваю ключ, оставшийся в замке. Хоть тело и кажется ватным, оно делает всю работу еще до того, как соберусь подумать об этом. Когда проход открывается, я вылетаю прочь, практически сбивая Юджина Александровича с ног. Приходится толкнуть его с силой, чтобы сбить руку над головой. Учитель отходит назад, когда дверь исчезает из опоры спины.

Сердце колотится бешено, живот начало сводить, но боль от синяков прошла. Может быть, я просто перестал ее замечать.

Я спускаюсь по последней лестнице и даже не осознаю, как перепрыгиваю турникеты. Думаю, охранника не было на месте, по крайней мере, я не обратил внимания.

Только на порог школы ступила нога, счет времени остановился, а мое тело летит на автопилоте в сторону дома.

Если честно, синяки чувствуются, еще как. Но эту боль можно назвать фантомной. Я знаю, что мне больно, и знаю, что завтра вряд ли смогу нормально ходить. Но сердце стучит настолько бешено, что по-прежнему бегу.

На улице столько людей. Кажется, что все смотрят именно на меня, на мое лицо. От этого только ускоряюсь.

Мне не хватает воздуха, в глазах постоянно темнеет, но что я могу?! Дождь превратил одежду в мокрый, грязный кусок ткани. Рюкзак потяжелел от воды. Вероятно, тетради внутри испорчены.

Я хлопаю входной дверью квартиры и забываю запереть ее. Дома тишина. Стоило бы скинуть обувь на пороге, но напрочь забываю о ней и только роняю рюкзак на пол.

Зачем? Зачем?! Зачем я такое сказал?!Это неправда, бред. Вы хороший, идеальный, Юджин Александрович, но я не могу любить вас. Хотя в тот момент мне казалось, что говорю правду.

Я захожу сначала на кухню, обхожу ее в два круга, затем иду в ванную, включая кран на полную. Как только вода попадает на руки, смываю с них видмую грязь и сразу бью по выключателю, оставляя все остальное как есть.

Почему мне казалось, что я говорю правду? Хотя это неважно. Он меня терпеть не может. В принципе никто не может, даже Костя.

Я захожу в комнату и впиваюсь руками в подоконник. Просвета за тучами не видно, дождь продолжает капать. Дергаю за оконную ручку и открываю окно нараспашку. В лицо бьет холодный ветер и запах мокрого асфальта.

Наверное, это и был единственный вариант перестать его ненавидеть. Влюбиться? Там же всего один шаг? А это еще хуже. Рассчитывать на взаимность настолько глупо, что даже смешно. На лице появляется широкая улыбка, я выдыхаю воздух со смехом и опускаюсь коленями на пол, оставляя руки на подоконнике. Одежда скользит по паркету.

Что теперь будет? Юджин Александрович расскажет все учителям, а они уже маме? Он посчитает меня сумасшедшим и потребует отправить к мозгоправам или типа того?Вероятно, будет все вместе.

Переодеться за час так и не получилось. Я сижу на полу около окна и чувствую, как боль возвращается в тело и прогрессирует внутри.И с этим ничего нельзя сделать.Если мама придет и увидит все это, то проблемы настанут еще раньше.

Дойти до рюкзака в коридоре сил нет, но это нужно сделать. Больше не хочется себя спасать. Лучше добить эту мразь, чтобы не мучиться.

Одежда окончательно прилипла к телу, ноги настолько холодные, что начинают неметь. Я пытаюсь собрать их и приподняться, но все вокруг будто ватное.

Да, как и ожидалось, тетради испорчены. Ручка расплылась по страницам, превращая их в синее пятно. Без разницы.

Я достаю телефон с самого низа и попадаю на кнопку включения лишь с четвертого раза.Мать придет только через три часа — это хорошо, но, подождите, пять пропущенных от Анны Валерьевны?! И снова это невыносимое чувство в груди. Мне конец.

Глаза останавливаются на экране блокировки: последний звонок — пять минут назад, предыдущий — семь минут назад, предыдущий — четырнадцать минут назад.

Вскоре она начнет звонить и маме. Значит, нужно перезвонить самому? Но что говорить? Да и все равно все станет известно.Я продолжаю смотреть на экран, хромая в сторону комнаты. Тут мое тело резко вздрагивает. Снова вызов.

— Здравствуйте.— Алло, Даня, это Анна Валерьевна, ты сейчас дома? — ее голос спокойный, обычный, настолько повседневный, что позволяет забыться и вздохнуть.— Да.— Вернись, пожалуйста, сейчас в школу и приходи в триста второй кабинет.

Что за «пожалуйста»?! Что происходит?Это странно, я сбежал с урока и устроил драку буквально за один час. Что-то не так.

— А я могу завтра к вам прийти? — вырывается с малейшей надеждой на отсрочку приговора.— Нет, приходи сейчас, чтобы мы проговорили без родителей.

Сердце снова больно стукнуло. Приступ тошноты появился за секунду, а живот скрутило. Снова возвращаться обратно, и я снова увижу его. Ненавижу себя спасать, хочется просто добить, но...

— Я понял, хорошо.

Она вызвала психологов? Она думает, что я сошел с ума, когда Юджин Александрович все рассказал, поэтому такая добрая? Приступ тошноты усиливается, я пригибаюсь к полу и пытаюсь дышать полной грудью.

А если на маму вызовут опеку из-за этого?К горлу подкатывает рвотный позыв. Я не могу этого допустить. Зачем это сделал? Ненавижу.