Наковальня памяти

Ночь мягко и властно окутала руины, окрашивая изломанный камень в глубокие лиловые и призрачно-голубые тона. В этом странном, застывшем свете даже мертвое, оскверненное место обрело пугающее волшебство. Черные силуэты кустов и скрюченные деревья, лишенные листвы, тянулись к небу, точно щупальца неведомого чудовища, а провалы в стенах напоминали пустые глазницы. В безмолвии ночи эти руины казались куда более жутким воплощением скверны, чем всё то, что можно было встретить во тьме Глубинных троп. Там враг был осязаем, здесь же он растворился в самой тишине.

Снег, укрывший землю ровным слоем, поблескивал в лунном свете, словно рассыпанная крупная соль или мириады мелких алмазов. Вместе с ночью он успешно справился со своей задачей — скрыл под собой следы недавней смерти и грязь войны. Воздух сделался кристально чистым, наполнившись такой пронзительной свежестью, будто здесь никогда не проливали кровь и не оставляли ядовитого дыхания порождений тьмы.

Посреди обломанных, заиндевевших стен застыла одинокая фигура. На фоне величественных и грозных обломков былого величия она выглядела почти невесомой, крошечной пушинкой, которую случайный порыв ветра мог унести в небытие. Олинн медленно протянула руку, и её тонкие пальцы коснулись шершавой поверхности камня.

Холод мгновенно обжег кожу, острый и злой, но эльфийка не отняла руку. Напротив, она прижала ладонь плотнее, впитывая этот ледяной укус. Что скрывать, она любила холод; он не пугал её, а словно вливал в жилы новую, чистую силу, выжигая изнутри остатки усталости и сомнений. Сейчас ветер окончательно стих, погрузив мир в абсолютный покой, но знакомое ощущение вновь вернулось к ней. Чувство, будто она стоит на самом краю головокружительного обрыва, где один шаг отделяет жизнь от бесконечного полета.

И сейчас, в этом застывшем лиловом мареве, Олинн чувствовала себя свободной как никогда прежде. Ни стен Башни, ни обязательств перед эрлами, — только она и эта алмазная пыль под ногами.

Тишину внезапно нарушил звук. Он был едва уловим, но в этом мертвом покое прозвучал отчетливо, как удар колокола. Шаги? Не поворачиваясь, эльфийка замерла, превратившись в слух. Среди мягкого похрустывания наста она уловила едва слышное, осторожное позвякивание металла — звук доспеха, который невозможно скрыть полностью.

«Может, это Огрену снова не спится в компании своих призраков?» — мелькнула мысль. Тонкие губы девушки медленно растянулись в улыбке, но глаза остались прикованы к лиловым теням руин. Она не боялась того, кто шел за ней. В этом мире, покрытом слоем «соли», она наконец-то была дома.Олинн и представить себе не могла, что гномы окажутся настолько очаровательными в своей суровости, стойкими и пугающе сложными. Теперь, стоя в тишине морозной ночи, она часто возвращалась мыслями туда, в глубину. Тот Пыльный город излучал жестокость — прямую, раскаленную, вошедшую в сам воздух и пропитавшую каждый камень. Ей казалось, что в этом месте, лишенном неба, сам Создатель способен заблудиться, если бы вообще когда-нибудь туда заглядывал.

Впрочем, жизнь там кипела с такой силой, что события в трущобах Орзаммара происходили, кажется, куда больше и чаще, чем в накрахмаленном, чинном Денериме. Именно пребывание в Пыльном городе, среди тех, кто лишен касты и надежды, убедило Олинн: выбор в пользу Белена был бы бессмысленной, непоправимой ошибкой.

Она видела его амбиции, чувствовала его холодную, расчетливую хватку. Белен не стал бы исправлять несправедливость — он бы просто перешагнул через неё. Олинн пугала сама мысль о том, что, придя к власти, он просто вырежет всех несогласных, утопив город в крови ради призрачного порядка. Она не хотела становиться соучастницей этой резни, не хотела, чтобы на её совести лежали жизни тех, кто и так был раздавлен камнем.Алмазные залы в её памяти выглядели совершенно иначе, чем удушливый Пыльный город. Там изысканные, едва уловимые ароматы редких благовоний и экзотических масел укутывали воздух, словно незримый, ласкающий туман. Тончайшие плетения кружев, достойные королей, и холодный, надменный блеск драгоценных камней обрамляли это место, точно драгоценная оправа.

При мысли о Пирале Харроумонте в её душе отозвались непривычное тепло и тихая ностальгия. Гостить у Харроумонтов было, пожалуй, самым приятным и безмятежным временем во всём их бесконечном и изнурительном путешествии. Олинн почти физически ощутила прикосновение плотных, мягких тканей с тяжелой золотой вышивкой, вспомнила вкус приторно-сладких блюд и терпких напитков, которые подносили в кубках тонкой работы. А эти ванны чуть ли не каждый день, наполненные горячей водой, смывающей усталость до самых костей... У неё даже была личная служанка, чьи тихие шаги и предупредительность казались Олинн чем-то из области сказок.

«Интересно, — подумала она, и в её глазах на миг отразился блеск далёких светильников Алмазных залов, — то чудесное платье, что ей сшили по просьбе Терси — оно всё ещё у Эамона? Или потерялось в суматохе сборов?»

Олинн невольно выпрямилась, её пальцы на мгновение сжались, словно ощупывая невидимую ткань. Ей вдруг отчаянно захотелось ощутить тяжесть этого подола. Она обязательно придет в нём на Собрание земель. Пусть этот наряд, подаренный в самом сердце гор, станет её броней против яда Логейна и косых взглядов баннов.Что отрицать — роль светской дамы пришлась ей по вкусу. В бесконечных приемах, торжественных голосованиях в Совете и долгих разговорах с Терси было некое гипнотическое очарование. Олинн до мелочей помнила те часы, когда они сидели перед зеркалом, обтираясь всевозможными маслами и мазями. Воздух в те моменты становился густым и сладким, пропитанным ароматами амбры и диких трав. Олинн всегда любила алхимию, видя в ней еще одно направление магии — чистое, точное, лишенное лириумного звона и шепота демонов из-за Завесы.

Изучая политику под сводами Орзаммара, девушка пришла к неожиданному выводу: мотивы деширов можно разобрать так же легко, как ингредиенты для сложного зелья — по их свойствам, весу и чистоте. Как она варила лечебные составы и те самые средства для ухода за волосами и кожей, как плела тончайшие нити заклинаний, так же она начала выстраивать свои первые линии защиты и нападения в большой политической игре.

В Круге Олинн никогда не интересовалась интригами, ведь не планировала становиться придворной дамой или бороться за посох Первой чародейки. Теперь же ей пришлось учиться тому, чего в стенах башни просто не существовало — притом учиться достаточно быстро, чтобы обогнать старых деширов, которые варились в этой политике всю свою долгую жизнь.

А как она выслеживала Хартию в тех темных закоулках? Если бы не Зевран, Лелиана и Морриган, она не знала бы, как справиться с этой невидимой угрозой. Пусть её спутники и были опытными шпионами, но их раса выдавала их с головой в закрытом мире гномов — ведь и так было ясно, что других людей и эльфов, кроме спутников Серого Стража, в Орзаммаре попросту нет. Каждый их шаг по каменным плитам был под прицелом сотен глаз.

Пожалуй, именно там, среди интриг Алмазных залов и опасностей Пыльного города, она начала впервые ощущать себя по-настоящему важной фигурой. Постепенно забывая о том, что она — всего лишь гонимая эльфийка и магесса под присмотром храмовников, Олинн ковала из себя совершенно новую личность. В ту пору они немало времени проводили в шумных тавернах и заплеванных переулках низов, где её новая сущность проходила проверку на прочность.Что ж, финал той долгой охоты в недрах земли вышел кровавым, как вспоротая вена. Олинн до сих пор слышала этот хаос, если закрывала глаза: они ворвались в самое сердце убежища Хартии единым яростным потоком и тут же разделились, превращая узкие коридоры в бойню. Звон сталкивающейся стали, сухой треск её собственных молний, оглушительные взрывы алхимических смесей и певучий свист стрел Лелианы сплелись в безумную симфонию. Рычание мабари перекрывало крики, а тяжелые, дробящие удары голема заставляли сами своды гор содрогаться от ужаса.

Организацию, правившую Пыльным городом веками, в тот день ждал очень громкий, грязный и некрасивый конец. Мог ли у неприкасаемых, запертых в этой вечной тьме, быть иной выход? Олинн предпочитала не думать об этом слишком долго. Да, ей приходилось убивать тех, кто лично ей не сделал ничего плохого, но в политике, которую она теперь изучала, цена победы всегда исчислялась жизнями.

А то, что началось, когда они отправились на поиски Наковальни Пустоты... К счастью, им удалось опередить ищеек Белена и забрать с собой Огрена, чья ярость стала их путеводной звездой. На Глубинных тропах врагами были не только порождения тьмы. Воздух там был пропитан скверной и безумием, а из теней нападали воины дома Эдукан и их союзники, верные своему амбициозному принцу.

Бранка... Когда её наконец нашли, Олинн содрогнулась. Выжившие из её свиты оказались лишь жалкими, обезумевшими от скверны оболочками, в которых едва теплились остатки человечности. Ей пришлось убить их, и это было актом милосердия, единственным даром, который она могла им преподнести. Наковальню они уничтожили без колебаний. С одной стороны, этого требовал сам Каридин, чья душа страдала в металлической клетке веками. С другой — солдаты Белена наступали им на пятки, и Олинн знала: если бы они успели, Белен нашел бы новых кузнецов. Он бы создал армию големов, бездушную стальную мощь, с которой Ферелдену было бы не справиться.

Олинн знала, что никогда не забудет того гулкого удара, разрушившего Наковальню. Однако терзаться угрызениями совести она себе не позволяла. Как бы там ни было, среди этого холода и теней она вдруг поймала себя на мысли, что отчаянно соскучилась по Харроумонтам — по их тихим залам и гостеприимству, ставшему её первым уроком власти.

Тем временем звук шагов за спиной стал совсем близким, отчетливым, уверенным. Олинн всё же медленно обернулась, её пальцы невольно соскользнули с камня. К ней из лилового сумрака руин двигался мужчина. Для Огрена он был слишком высок. Для Алистера — его волосы казались слишком длинными и темными в этом свете... Стен?

Мужчина сделал еще один шаг, выходя из густой тени прямо в холодное сияние луны. Серебристый свет скользнул по его лицу, высвечивая суровые черты, глубокие складки у рта и глаза, в которых застыла сталь.

Логейн?!

Сердце Олинн пропустило удар, а морозный воздух вдруг показался ей таким же тяжелым и удушливым, как пыль Орзаммара. Тейрн стоял перед ней — здесь, посреди её обретенной свободы, как живое воплощение всего, от чего она пыталась скрыться в своих воспоминаниях.