Рассвет над бездной

Небеса над Денеримом сгустились непроглядным, вязким мраком, напоминающим разлитые чернила. Этот мрак был абсолютным; он поглотил собой всё: шпили дворца, очертания крепостных стен, нищенские лачуги эльфинажа, не оставив миру ни привычных полутонов, ни даже зыбких силуэтов. Город вымер, погрузившись в пугающую, противоестественную темноту, словно Тедас перестал существовать. Нигде не горел свет, и лишь одно единственное окно в королевском дворце выделялось одиноким, теплым квадратом в этой бескрайней ночной пустыне.

Свет масляных ламп из этого окна падал на лицо мужчины, застывшего перед огромным, потемневшим от времени зеркалом в тяжелой раме. Логейн Мак-Тир смотрел на свое отражение, и это было непривычное зрелище. Вместо привычного сильверитого доспеха, зеркально чистого и безжалостного, его тело сейчас прикрывал простой камзол травяного цвета. Без своего стального панциря он казался меньше, уязвимее, словно сбросил кожу, обнажив старые шрамы. Обычный, усталый человек, а не мифический герой, о котором поют барды.

Лёд и сталь, которые всегда составляли основу его взгляда, сейчас бесследно исчезли. Их место заняли бездонная, свинцовая усталость, скопившаяся за долгие годы, и едва заметный, глубоко запрятанный огонек застарелого гнева. Гнева на судьбу, на предателей, на самого себя.

Тишина в покоях казалась ему неправильной, удушающей, почти физически давящей на барабанные перепонки. В ней, в этой звенящей пустоте королевского дворца, застыли не крики дворцовой стражи, а отголоски прошлого. Там, во время той страшной, братоубийственной гражданской войны, тишина всегда была предвестником смерти. Логейн зажмурился, и сквозь эту тишину явственно услышал предсмертные хрипы, лязг ломающейся стали о сталь и яростные вопли тех, с кем он когда-то стоял плечом к плечу, а потом был вынужден убивать ради спасения Ферелдена.

Он открыл глаза. Отражение в зеркале продолжало смотреть на него с той же молчаливой укоризной. Мрак за окном хранил тайны Денерима, а тишина в комнате хранила тени Остагара.Ей ведь ровным счетом ничего не стоило бы выследить его. Достаточно было дождаться часа, когда сумерки поглотят лагерь, а он останется один в своем шатре. Один щелчок пальцев — и часовые замертво упали бы в дорожную пыль, так и не издав ни звука. Она вошла бы бесшумно, едва касаясь подолом сапог ковра, и... начала бы планомерно, с пугающим изяществом терзать его плоть магией. Логейн почти физически ощутил этот холодный зуд в груди. Он видел, как она смотрит: жадно, не мигая, упиваясь его агонией и той невыносимой беспомощностью, что сковала бы его тело.

Да, он мог бы приказать Келиссию следовать за ним тенью. Мальчишка, несмотря на свой возраст, обладал пугающей силой, способной возвести незримую стену между ним и Олинн. Но... во-первых, Логейн не привык вручать свою жизнь в чужие руки. Доверие к магу — тонкий лед, который мог треснуть в любую секунду. Келиссий мог не просто защитить, он мог подчинить, прорасти в сознание Логейна ядовитыми сорняками, лишая его последней искры воли.

А во-вторых... глубоко внутри тлело глухое упрямство. Это противостояние должно было остаться личным. Только он и она. Судьба, завязанная в тугой узел, который развяжется лишь со смертью одного из них.

Логейн вспомнил слова Келиссия о ее связи с Йованом. Внутри шевельнулась старая, как сам Ферелден, подозрительность. Ирвинг никогда бы не отдал свою самую талантливую, самую опасную ученицу Дункану просто так. Этот заговор пах сыростью подземелий и предательством. Они наверняка всё рассчитали: маяк, оставшийся холодным камнем в ночи, намеренная медлительность, гибель армии... и Кайлана.

Логейн нахмурился, тяжело качнув головой. Перед глазами на миг всплыло лицо зятя — светлое, восторженное, полное глупых надежд.

— Бедный мальчик, — сорвалось с губ хриплым шепотом.

Даже если Кайлан был непростительно наивен, даже если его мечты о славе граничили с безумием — такой страшной, предательской смерти он точно не заслужил.

Горькая, ядовитая мысль пронзила его сознание: он сам, Мэрик и Эамон — все они слишком глубоко погрязли в липкой паутине политики. За бесконечными интригами и дележом власти они преступно забыли о самом важном долге — воспитании того, кто должен был стать опорой королевства. И все же... в груди тейрна вспыхнуло глухое раздражение. Заключить союз с проклятым Орлеем и, очертя голову, броситься в самое пекло битвы — это было личное, фатальное решение Кайлана.

Анора. Его единственная радость, его гордость и его самая уязвимая слабость. Мысль о том, что она исчезла, оставив его один на один с последствиями катастрофы, в которую он угодил ради ее же блага, ввергала его в ледяное отчаяние. Как могло случиться, что девчонка с глазами его покойной жены — той, чью память он хранил как святыню — явилась, чтобы окончательно разрушить прах его семьи? Это походило на оживший кошмар, на злую шутку Создателя. Тяжелый ком из ярости, недоумения и нестерпимой боли застрял в горле, мешая дышать.

— Нет! — выдохнул он в пустоту шатра. — Анора ни за что не ушла бы по доброй воле с той, в чьих руках еще не обсохла кровь ее мужа.

Даже если она была раздавлена скорбью, даже если в ее голове зрел тайный план — такой шаг был за гранью ее характера. Логейн сжал кулаки: наверняка эта ведьма околдовала его девочку, опутала ее разум магическим дурманом и увела за собой. Но завтра... завтра всё изменится. Он сорвет маски перед баннами на Собрании земель, он арестует предательницу и вернет Анору в стены дворца.

Воображение услужливо, в мельчайших деталях, нарисовало ему Олинн. Вот она стоит перед ним, закованная в тяжелые железные цепи, безжалостно сжимающие ее тонкие запястья. Ее волосы, всегда лежавшие волосок к волоску, теперь были растрепаны, спутанными прядями падая на лицо. Вместо изящной мантии — грубые, желтоватые лохмотья, пропахшие тюремной сыростью. Но глаза... даже в густом полумраке они пылали первобытной, неукротимой яростью. «Дикая кошка», — так, кажется, назвал ее тот тевинтерец?

Мельком взглянув на собственное отражение в тусклой меди зеркала, Логейн ощутил странный коктейль из тянущей печали и невольного, почти кощунственного восхищения. Его всегда влекла и пугала такая сила. С холодным, колючим удовлетворением тейрн признался себе, что еще никогда не встречал более достойного, более опасного противника. Он заставит ее страдать. Он прикажет пытать ее до тех пор, пока она не захлебнется в признаниях, пока не склонит голову перед его неоспоримым превосходством.

А потом... казнит.

При этой мысли всё внутри него на мгновение оборвалось и рухнуло в бездну. Сердце вновь пронзила тонкая, раскаленная игла, оставляя после себя лишь пепел и тишину. Мрак над Денеримом неохотно отступал, размываясь бледными, молочными пятнами рассвета. Город пробуждался медленно, словно нехотя возвращаясь к жизни. Логейн стоял у окна, провожая взглядом последние тени уходящей ночи. Его мысли, вопреки воле, снова и снова возвращались к ней — к Олинн.

«Должно быть, это из-за её невыносимого, почти призрачного сходства с Селией, — думал он, и эта мысль привычно резанула по живому. — Да, больно. Но необходимо». Логейн привык использовать боль как топливо, как еще один слой брони.

И вдруг следующая мысль, словно раскаленное клеймо, обожгла его разум, заставив кровь застыть в жилах. А что, если она умрет? Умрет в безымянном лесу, задохнется в грязной пещере под натиском скверны или сгинет в вечной тьме Глубинных троп, разорванная на части существами, не знающими жалости?

От этой внезапной, дикой мысли он невольно стиснул кулаки до белых пятен на костяшках. «Нет! Не вздумай умирать! Только не так! — кричало всё его существо. — Я должен добраться до тебя, я должен лично увидеть, как этот вызов в твоих глазах уступит место признанию моей правоты!»

Утро начало осветлять город, золотя шпили дворца и серые крыши Торговой площади. Вот только звуки Денерима еще не проснулись — стояла та странная, звенящая тишина, которая бывает лишь перед большой бурей. Бессонная ночь осталась позади, но Логейн не обращал ни малейшего внимания на усталость. Он ощущал себя пугающе сосредоточенным, звенящим, как натянутая струна, полностью готовым к любому удару судьбы.

И вот, наконец, Зал Собраний. Это монументальное помещение встретило его высокими сводами, в которых еще прятались остатки ночных теней. Уже началась до боли привычная, лихорадочная суета — банны входили группами, обмениваясь короткими, настороженными взглядами. Логейн смотрел на это копошение свысока, и предвкушение развязки вызвало у него легкую, почти торжествующую улыбку. Он ждал этого момента целый год. Сегодня всё должно было закончиться.

Двери распахнулись шире, и в зал вошли те, кого он ждал больше всего.

Первым шел Эамон, бледный, опирающийся на трость, но сохранивший ту самую упрямую гордость. Следом шла Анора. Она больше не носила траур — на ней было яркое платье, подчеркивающее её новую роль. Её голова была непокрыта, без тяжести золотого венца, и в этой свободе от прошлого читалась стальная воля. Она больше не была вдовой. Она была наследницей Мак-Тиров.

Логейн жадно вгляделся в тех, кто шел следом, ища светлую макушку и мантию мага Круга. Олинн Сурану. Ту, что должна была стоять здесь, отвечая за свой выбор и свою дерзость...

Улыбка мгновенно сползла с его лица, сменившись ледяной, парализующей тревогой. Внутренний холод был таким сильным, что, казалось, у него перехватило дыхание.

«Нет... нет... нет! Где она?!»

Зал наполнился гулом голосов, но для Логейна всё вокруг вдруг затихло. Олинн не было. Место рядом с эрлом Редклиффа зияло пустотой. Тейрн почувствовал, как земля уходит из-под ног: его «Селия», его враг, его наваждение — она не пришла. И эта пустота пугала его больше, чем открытый бой.