Кинжалы из прошлой жизни

Звуки в таверне у дороги словно затихли, утонув в густом мареве табачного дыма и пара от наваристой похлебки. В воздухе повисло тяжелое, почти осязаемое напряжение ожидания, которое не могли разогнать даже веселые искры в огромном закопченном очаге. Несмотря на присутствие множества посетителей — хмурых наемников и кутающихся в плащи беженцев — здесь царил странный, призрачный уют, какой бывает только в убежище перед бурей.

У грубо сколоченного стола, где расположилась необычная четверка, замер мужчина. Его каштановые волосы были идеально зачесаны и мягко поблескивали золотом в неверном свете масляных ламп. Дорогой камзол и изящная вышивка выдавали в нем аристократа, по какому-то недоразумению оказавшегося в этом захолустье. Он не сводил завороженного взгляда с девушки, чьи длинные рыжие волосы пылали в полумраке, а тяжелый, побитый в сражениях доспех придавал ей вид суровой воительницы. Из-за этой мощи и прямой, гордой осанки он принял её за храмовницу.

— Вы потеряли, — Арейла Кусланд протянула ему белоснежный платок из тончайшего батиста. Ткань казалась почти прозрачной на её огрубевшей от меча ладони.

— Спасибо, миледи, — пробормотал аристократ и поспешно вышел, растворившись в ночной прохладе за дверью.Арейла проводила его тяжелым взглядом и вновь повернулась к своим спутникам. Напротив неё устроилась Тилла Табрис — шатенка с дерзким каре, чьи формы подчеркивал обтягивающий кожаный доспех, пахнущий дегтем и дождем. Рядом замерла Лелиана: её рыжее каре мягко обрамляло лицо, а кожаная броня сидела на ней безупречно, не стесняя ни одного движения. Зевран же, как всегда, расслабленно откинулся на лавке, хотя его золотистые глаза-щелки непрестанно сканировали зал.

— Итак. Давайте поговорим о деле, — голос Арейлы прозвучал низко и твердо, как удар щита о землю.

— Ты лучше нас всех знаешь, что здесь происходит на самом деле, Арейла, — Тилла подалась вперед, и её кожаный доспех негромко, хищно скрипнул.

— Это так. Логейна и Рендона я знаю лучше вас всех, ведь они часто бывали у нас в доме, — Арейла умолкла, на мгновение прикрыв глаза и погрузившись в воспоминания.

В этой прокуренной таверне ей вдруг отчетливо почудился запах родного Хайэвера — аромат сосен и холодного моря. Казалось, это было в прошлой жизни: она видела отца, Брайса, и рядом с ним — Логейна Мак-Тира. Тогда он не был предателем в её глазах; он был незыблемым героем в сияющем сильверите, человеком, чья воля держала страну. И Рендон Хоу... тогда он еще носил маску преданного вассала, приходя к ним с улыбкой и вежливыми поклонами. Она помнила, как они с братом Фергюсом бегали по залам, а эти двое вели свои бесконечные разговоры о судьбах Ферелдена.

— Логейн подарил нам с Фергюсом сильверитовые кинжалы из самого Орзаммара, — улыбка леди Кусланд выражала светлую, щемящую печаль.

Она вспомнила, как Логейн вручал им это оружие — тяжелое, идеально сбалансированное, пахнущее гномьей сталью. Он тогда говорил о чести и о том, что Кусланды — это сердце страны. Кто бы мог подумать, что спустя время эти же руки, дарившие подарки, помогут разрушить всё, что ей было дорого?

— Он учил меня правильно держать эфес, когда отец не видел, — прошептала она, и её пальцы невольно сжались, словно вновь ощущая холод того самого сильверита. — Странно вспоминать об этом здесь, среди грязи и крови.

В углу таверны, где свет масляных ламп едва разгонял густые сумерки, Лелиана подалась вперед. Она понизила голос до заговорщицкого шепота, и в ее глазах вспыхнул азартный огонек рассказчицы.

— Знаешь, Арейла, в Орлее о нем рассказывают страшные сказки, но для бардов он — чистая поэзия, — Лелиана чуть склонила голову, смакуя каждое слово. — Говорят, когда Мэрик был в бегах, именно Логейн стал его тенью. В легендах, что я слышала, он — человек, который не знает ни усталости, ни страха. О нем поют как о духе Ферелдена: суровом, колючем, как заросли вереска, но абсолютно преданном. Для меня он всегда был символом того, что даже простой человек может стать скалой, о которую разобьются волны целой империи. Я всегда представляла его... идеальным воином из старых псалмов.

Арейла чуть улыбнулась, медленно крутя в руках тяжелую глиняную кружку. Ее взгляд был направлен куда-то сквозь собеседницу, в те времена, когда стены родного дома еще были целы.

— Песни — это красиво, Лелиана, — мягко отозвалась Кусланд. — Но мой отец знал его настоящего. Логейн часто бывал у нас в Хайэвере, и я видела не «духа», а человека, который видит мир на три хода вперед. Он наставлял меня так, будто я — его собственный солдат. «Никогда не доверяй тому, кто улыбается слишком сладко», — говорил он мне. Для меня он — высшая мудрость. Он не просто символ, он — учитель, который выковал Ферелден своими руками из грязи и поражений. Рядом с ним кажется, что никакое зло, даже Мор, не сможет нас сломить. Он — гарант того, что наш дом устоит.

— Да... Легенда, ставшая плотью. Человек-крепость, — Лелиана прикрыла глаза, словно прислушиваясь к музыке собственных мыслей. — Даже не верится, что мы живем в одну эпоху с таким титаном.

Арейла замолчала, глядя в свою кружку, словно видела в темной жидкости отражение тех далеких дней. Ее голос стал тише, приобретая ту особенную глубину, которая появляется лишь при честном признании.

— Знаешь, Лелиана... В один из его последних визитов в Хайэвер, Логейн долго смотрел на то, как я упражняюсь с гвардейцами во дворе. Потом он подошел и положил руку мне на плечо — тяжелую, как могильная плита. Я до сих пор чувствую этот вес. И тогда он сказал то, что я никогда не забуду. Он сравнил меня с ними. С Кайланом и Анорой.

Лелиана замерла, затаив дыхание. Весь шум таверны для нее перестал существовать.

— И что же он сказал?

— Он сказал, что в Кайлане слишком много золотого блеска и слишком мало приземленной ярости, — в голосе Арейлы проступила горькая гордость. — Сказал, что Анора — блестящий политик, но она видит страну как карту, а не как живую плоть. А во мне... во мне он увидел «истинный металл». Он сказал, что я — та, кто сможет удержать Ферелден, когда короны начнут плавиться. Что я объединяю в себе старую кровь Кусландов и ту самую беспощадную волю, которой не хватает королю. Это было... страшно. Словно он возложил на меня ответственность за всё королевство еще до того, как я успела надеть доспехи.

— Это не просто похвала, Арейла. Это признание, — шепотом отозвалась Лелиана. — Он увидел в тебе не просто тейрну, а равную себе. Легенду, которая только начинает коваться.

— Но самое странное было не это сравнение, — Арейла вскинула голову, и ее голос чуть дрогнул от веса воспоминания. — Он смотрел на меня тогда с какой-то... несвойственной ему печалью. Сказал, что Ферелден потеряет великую тейрну, ведь по закону и обычаям мой путь лежал не к трону предков, а в чужой замок. Он ведь знал, что я была невестой Натаниэля Хоу.

— Он сожалел об этом? — Лелиана чуть наклонила голову, изучая лицо подруги.

— Да. Он сказал: «Жаль, Арейла. Твой металл закален для правления, а тебе суждено стать лишь тенью за плечом эрла Амарантайна. Ты могла бы вести за собой армии, но станешь хозяйкой в чужом доме». Он видел во мне потенциал, который сковывали традиции. И в этом была какая-то высшая несправедливость, которую он, кажется, искренне ненавидел. Он хотел видеть силу там, где она нужнее всего стране, а не там, куда диктует брачный контракт.

Лелиана мягко коснулась пальцами ладони Арейлы, прерывая ее скорбный транс.

— Он видел в тебе преемницу не по крови, а по духу. Это редкий дар для такого человека, как он — признать силу в женщине, которой суждено быть просто «женой».— Я поверить не могу, что ты общалась с живой легендой! — восторженно произнесла Лелиана, ее глаза сияли мягким, почти религиозным светом. Она подалась вперед, едва не касаясь рукавом кожаного доспеха края стола. — То, что он сказал тебе... это так на него похоже! Так величественно.

— Легенда, ага, — раздался резкий, недовольный голосок, разрезавший восторженную тишину, как ржавый нож.

Все взгляды мгновенно устремились на Тиллу. Эльфийка сидела, до боли скрестив руки на груди и упрямо надув губы. В этот момент, в своем обтягивающем кожаном доспехе, она напоминала обиженного, колючего ребенка, которого забыли пригласить на праздник. Когда возникла тяжелая, звенящая пауза, она вскинула голову.

Табрис встретилась взглядом с остальными. В глазах Арейлы читалась спокойная заинтересованность хищника, Лелиана выглядела искренне смущенной, а у Зеврана едва заметно дрогнул уголок губ в предвкушении зрелища. В душе Тиллы вспыхнула яростная, жгучая злость, и она выпалила:

— Вы все тут словно медом объелись! Арейла, ты совсем забыла, что твой «наставник» позволил Рендону забрать земли твоего рода? Он даже пальцем не шевельнул, чтобы найти тебя! Он отдал твой дом!

Тилла раскраснелась, ее голос сорвался на визгливый, надрывный тон, а в глазах зажегся лихорадочный, болезненный блеск. Арейла нахмурилась, уголки ее губ опустились, и на лицо легла тень такой ледяной строгости, что Тилле на миг показалось, будто на нее смотрит сама Анора.

Познакомиться с королевой Тилла так и не успела — у эльфийки из эльфинажа и дочери тейрна просто не нашлось общих слов. В целом Анора казалась ей прекрасной и недосягаемой, словно холодная звезда в ночном небе. И Олинн была такой же, пусть и не человеком. «Неужели все дворяне либо такие равнодушные, либо такие жестокие?» — мелькнуло в голове. Злость и обида сплелись в тугой, горький и раскаленный комок под ребрами.

— А ты! — Табрис резко перевела пылающий взгляд на Лелиану. — Ты же сама твердишь на каждом углу, что легенды не соответствуют действительности! А Зевран? Логейн нанял его, чтобы просто вырезать нас всех! Какая же это «поэзия»?

В таверне стало тихо, лишь слышно было, как трещит полено в очаге. Лица друзей превратились в непроницаемые маски. В глазах Арейлы притаилась сталь, лицо Лелианы излучало сложную смесь упрека и тихой печали, а Зевран ехидно, почти ласково улыбнулся.

Первой заговорила Арейла. Ее голос был тихим, но в нем слышался лязг сильверита: — Ты забываешь, Тилла, что он мне не отец, чтобы бросать всё и искать меня по лесам. Я была в Орлее, границы которой он перекрыл железным заслоном. Он — правитель, и он не мог оставить Хайэвер без присмотра, даже если там сидел Хоу. Для него страна важнее одной девчонки, пусть и Кусланд.

— В легендах всегда воспевают победителей, милая, — мягко вмешалась Лелиана, поправляя рыжее каре. — Если бы он победил Мор и спас Ферелден — поверь, никто бы о его проступках и не вспомнил через сотню лет. История пишется кровью тех, кто выжил.

Зевран лениво потянулся, сверкнув зубами в полумраке: — Те эльфы, которых «забрали», умирали от чумы и голода, Тилла. Наверняка там, куда их увезли, им будет лучше, чем в вашей «свободной» нищете эльфинажа. Посмотри на меня. Если бы Антиванские Вороны не купили меня в свое время, я бы давно уже сгнил в сточной канаве. Иногда продажа — это единственный шанс на завтрашний день.

Тилла смотрела на них и чувствовала, как её мир — простой и понятный, где есть добро и зло — рассыпается в прах под тяжестью их логики.