Свет погас

Осень выдалась по-настоящему сложной. Я, стараясь забыться, уже не мог просто фокусироваться на окружающем меня городе. Этого было мало, чтобы мысли прекратили шевелить иглы, вогнанные куда-то под череп. Становилось невыносимо, что-то постоянно твердило: «Дитя, отвергшее родителя, не услышит его успокаивающего гласа». Решение было найдено, и я стал пить. Много, беспробудно. На работе, несмотря на былые похвалы, не одобрили нарушение рабочего порядка моим пьянством, поэтому меня уволили. С Ульяной я прощался чуть не плача, а она гладила моё лицо, каждый шрам на нем, и говорила, чтобы я не падал духом. Я обещал, что постараюсь.

Окно перестало выказывать всякие признаки жизни за ним. Проходя мимо до этого, я несколько раз слышал приглушенные грузом стен крики, ссоры. Тогда в последний раз, вечером, я видел в том окне включенным свет. И нежно-розовые шторы. Развелись, оставили друг друга на том отрезке своих жизней, который теперь позади.

Это был субботний вечер. Я вернулся домой достаточно пьяным, но сон не шел. Образы стали складываться в цельные импрессионистские картины. Я лежал и, словно через пелену, видел прошлое. Видел своего отца, который держал меня на руках и рассказывал про отличия СУ-35 от СУ-27. Потом перед глазами проносились школьные будни. Мама ведет меня под руку в школу, а я рассказываю ей, что на проверке скорости чтения меня похвалили. Это проносится в пьяном рассудке, плывет, но голова борется за то, чтобы всё это было мной увидено, чтобы принесло как можно больше боли. Я вспоминаю, вижу, как после университета гражданской авиации завел не тех друзей. Наши драки и крики в угаре в этой квартире, будившие Олесю Васильевну. Мое решение "легко заработать" на наркотиках. Плачущую мать на плече отца, когда те были со мной на свидании. Семь лет работ и забытья.

Я корчусь, плачу, воспоминания меня разбивают на осколки и ими же и полосуют тело. Со лба стекает реками пот.

Звонит телефон. Встаю, беру его. Звонит отец. Я несколько раз наживаю кнопку "Принять".

- Владислав, здравствуй.Его голос отзвуком пронёсся по комнате, стало трудно контролировать себя. Я должен, должен спросить!- Отец! Отец, пожалуйста, скажи, что ты меня простил. Скажи, что мама умерла не из-за меня. Отец... - глаза мои настойчиво ищут широкоплечую фигуру, к которой обращаются, но не видят ничего, кроме темноты.

Слышалось размеренное, но тяжелое дыхание отца.

- Нет, Владислав. Тебе этот мир дал всё, чтобы ты поступил иначе.

- Папа, пожалуйста...

- Я звоню в последний раз. Влад, - он произнес моё имя почти ласково, снисходительно, - я не могу простить тебя. Ты столько месяцев избегал разговора со мной, чтобы не услышать этих слов. Но, поверь, лучше тебе принять, что случившееся на твоей совести. Я люблю тебя, сын, мы с твоей матерью делали всё, чтобы ты это чувствовал. Ты предал отца и мать своих. Ты жил, прятался от истины, а я прожил эту жизнь, ощущая всё явственно и страдая.

Послышались гудки.

Мне было 34 года, а я рыдал, и поток слез заливал всё лицо. Заливал холодный пол, на который я лег, прижав к груди колени.

Через несколько часов я проснулся, достал телефон и увидел, что входящего звонка от отца не было. Днем же мне позвонила его сиделка и сказала, что ночью папы не стало.

Во мне что-то оборвалось той ночью. Ничто в моей душе не желало осознавать реальность, поэтому я прятался за ширмой рядового гражданина. Моя хорошая память блокировала то, что могло уничтожить меня, трепетно оберегала от всего, что будило осознание. Во мне нет храбрости удавиться, пускай уже куплена веревка. Мне жаль.