ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЧУЖАК» В этот раз - печенье

ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЧУЖАК» В этот раз — печенье. Только черствое. Это были Kipferl, [17] оставшиеся от Рождества, и они простояли на столе по меньшей мере две недели. Нижние — как прибитые к блюду подковки, обмазанные сахарной глазурью. На них вязким холмиком высились остальные. Лизель учуяла печенье, едва ухватившись за край подоконника. Комната со вкусом сахара и теста — и тысяч страниц. Никакой записки не было, но Лизель быстро смекнула, что за этим опять стоит Ильза Герман, а печенье, конечно, вряд ли могло дожидаться там кого-то другого. Лизель вернулась к окну и сквозь щель просунула шепот. Имя шепота было Руди. В тот день они пришли пешком — ехать на велосипедах было слишком скользко. Руди стоял под окном на карауле. На оклик Лизель над подоконником возникло его лицо, и девочка подала ему блюдо. Уговаривать Руди Штайнера не пришлось. Взглядом своим он уже пировал, но все же задал несколько вопросов: — А еще что-нибудь есть? Молоко? — Что? — Молоко, — повторил Руди, уже чуть громче. Если он и уловил в голосе Лизель оскорбленную ноту, то никак этого не выдал. Над ним снова взошло лицо книжной воришки. — Ты что, дурак? Дай мне спокойно стащить книгу! — Да ясно… Я просто говорю, что… Лизель двинулась к дальней полке, скользнула за письменный стол. В верхнем ящике нашла бумагу и ручку, написала «Спасибо» и оставила записку на столе. Справа от нее с полки выступала книга — торчала костью. Темные буквы едва ли не как шрамы тянулись по бледному корешку. «Die Letzte Menschliche Fremde» — «Последний человеческий чужак». Книга тихо шепнула что-то, когда Лизель потянула ее с полки. Просыпалась пыль. У окна, когда девочка уже собиралась выскользнуть прочь, дверь библиотеки скрипнула. Лизель уже вскинула колено, а ее преступная рука легла на оконный переплет. Оглянувшись на звук, она увидела жену бургомистра в новеньком халате и шлепанцах. Нагрудный карман халата украшала вышитая свастика. Пропаганда добралась уже до ванных. Они посмотрели друг на друга. Лизель повела взглядом на грудь Ильзы Герман и вскинула руку. — Heil Hitler. Она уже собиралась улизнуть, когда ей в голову пришла вдруг одна мысль. Печенье. Стояло тут не одну неделю. Это значит, что, если в библиотеке бывал сам бургомистр, он, конечно, видел и печенье. И наверное, спросил, для чего оно тут. Или — как только Лизель это подумала, ее затопила какая-то странная радость — может, это была вовсе не библиотека бургомистра, а ее библиотека. Ильзы Герман. Девочка не понимала, отчего это важно, но ей понравилось, что комната, полная книг, принадлежит бургомистровой жене. Ведь эта женщина и привела сюда Лизель в первый раз, впервые открыла ей — причем буквально — окно. Вот так много лучше. Так все сходится. И прежде чем двинуться с места, Лизель, ставя все на место, спросила: — Это ваша комната, правда? Жена бургомистра подобралась. — Когда-то мы читали здесь с сыном. А потом… Лизель потрогала рукой воздух у себя за спиной. Увидела мальчика и его мать, которые читают на полу, и малыш тычет пальцем в картинки и слова. Потом она увидела войну под окном. — Я знаю. Снаружи вошло восклицание. — Что ты сказала? Лизель резким шепотом ответила через плечо: — Молчи, свинух, и следи за улицей. — А Ильзе Герман она плавно протянула другие слова. — Так, значит, все эти книги… — В основном — мои. Некоторые — мужа, некоторые были сына, как ты знаешь. Теперь смущение возникло со стороны Лизель. У нее вспыхнули щеки. — Я всегда думала, что это комната бургомистра. — Почему? — Женщина как будто удивилась. Лизель заметила, что на носках тапочек у нее тоже свастики. — Ну, он же бургомистр. Я думала, он много читает. Женщина сунула руки в карманы халата. — В последнее время эта комната полезнее всего была для тебя. — Вы читали вот это? — Лизель протянула «Последнего человеческого чужака». Женщина присмотрелась к заглавию. — Читала, да. — Интересно? — Ничего. Лизель не терпелось сбежать, но вместе с тем она понимала, что, как никогда, должназадержаться. Открыла рот, но доступных и слишком быстрых слов было слишком много. Раз за разом девочка пробовала ухватить какое-нибудь, но бургомистрова жена взяла инициативу на себя. Она увидела за окном лицо Руди, а точнее — его пламенные волосы. — Наверное, тебе пора, — сказала она. — Он тебя заждался. По пути домой они ели. — Там точно ничего больше не было? — спросил Руди. — Поди было. — Нам и с этим уже повезло. — Лизель внимательно посмотрела на подарок в руках у Руди. — Скажи честно. Ел, пока я была там? Руди возмутился: — Эй, это же ты вор тут, а не я. — Не бреши, свинух, у тебя сахар на губе. В панике Руди перехватил блюдо одной рукой, а другой испуганно отер губы. — Ни одного не съел, клянусь. Половина печенья исчезла еще до того, как вышли на мост, а остатком они поделились на Химмель-штрассе с Томми Мюллером. Когда всё доели, остался только один вопрос, и его задал Руди. — Что будем делать с этим чертовым блюдом?