ПОСЕТИТЕЛЬ

ПОСЕТИТЕЛЬ Нашелся новый мяч для уличного футбола на Химмель-штрассе. Это была хорошая новость. Другая была несколько тревожная — к ним двигался патруль НСДАП. Они обходили весь Молькинг, улицу за улицей, дом за домом, и теперь стояли у лавки фрау Диллер, наскоро перекуривая и готовясь продолжить свои дела. В Молькинге уже имелась кучка бомбоубежищ, но вскоре после бомбардировки Кёльна решили, что еще несколько городу не повредит. И вот НСДАП проверяла каждый дом и подвал в Молькинге, выясняя, может ли он стать кандидатом в убежища. Издалека за инспекцией наблюдали дети. Они видели, как над стайкой партийцев вился дымок. Лизель только что вышла и сразу направилась к Руди и Томми. Харальд Молленхауэр побежал за улетевшим мячом. — Что тут такое творится? Руди сунул руки в карманы. — Партия. — Он смотрел, как его дружок выковыривает мяч из палисадника фрау Хольцапфель. — Проверяют все дома и кварталы. Моментальная сухость охватила рот Лизель изнутри. — Зачем? — Ты что, вообще ничего не знаешь? Расскажи ей, Томми. Томми растерялся: — Ну, я не знаю. — Вы оба безнадежные. Нужно больше бомбоубежищ. — Что — подвалы? — Нет, чердаки. Конечно подвалы. Боже, Лизель, ты и впрямь тупица, а? Мяч вернулся в игру. — Руди! Руди повел мяч, а Лизель так и стояла столбом. Как вернуться домой, не вызвав подозрений? Дым у магазина фрау Диллер почти растаял, и компания мужчин начала рассеиваться. Знакомым жутким порядком накатила паника. Горло и рот. Воздух стал песком. Думай, думала она. Давай, Лизель, думай, думай. Руди забил гол. Далекие голоса поздравляли его. Думай, Лизель… И она придумала. Точно, — сказала она себе. — Только надо все чисто проделать. Партийцы продвигались по улице, рисуя на некоторых дверях краской буквы LSR, а мяч порхал по воздуху — и прилетел к одному из ребят постарше, Клаусу Беригу. * * * LSR * * * Luft Schutz Raum: Бомбоубежище Парень развернулся с мячом — и в этот миг налетела Лизель, и они столкнулись с такой силой, что игра автоматически остановилась. Мяч покатился в сторону, а все игроки сбежались. Лизель одной рукой держалась за содранное колено, другой — за голову. Клаус Бериг держался за правую голень, морщась и сквернословя. — Где она? — прошипел он. — Я ее убью! Убийства не будет. Хуже. Добродушный партийный инспектор видел происшествие и исполнительно затрусил к компании. — Что тут случилось? — спросил он. — Да она бешеная. — Клаус показал на Лизель, и мужчина помог ей подняться. Табачное дыхание партийца насыпало перед лицом девочки прокопченный песчаный холм. — Не похоже, что ты вообще сейчас сможешь играть, детка, — сказал он. — Где ты живешь? — У меня все нормально, — ответила она. — Правда. Я сама могу дойти. — Главное — отвали от меня, отвали! Тут и вмешался Руди, вечный вмешивальщик. — Я помогу тебе дойти, — сказал он. Ну почему бы ему для разнообразия не заняться своими делами? — Правда, — сказала Лизель. — Ты играй, Руди. Я справлюсь. — Нет, нет. — Его было не свернуть. Вот упрямец! — Это ж минута-две. Ей снова пришлось думать, и снова у нее получилось. Руди принялся ее поднимать, и она заставила себя упасть еще раз, на спину. — Папу, — сказала она. Небо, заметила девочка, ослепительно синее. Ни намека на облако. — Можешь привести его, Руди? — Сиди тут. — Обернувшись направо, он крикнул: — Томми, пригляди за ней, ладно? Не давай ей шевелиться. Томми резво взялся за дело. — Я присмотрю, Руди. — Он встал над ней, дергаясь и стараясь не улыбаться, а Лизель не сводила глаз с партийца. Через минуту над ней спокойно стоял Ганс Хуберман. — Папа. На его губах шевелилась огорченная улыбка. — Я все думал, когда это случится. Папа поднял Лизель и повел домой. Игра продолжалась, а инспекция была уже в нескольких домах от Хуберманов. И за той дверью им никто не открыл. Руди опять закричал: — Вам помочь, герр Хуберман? — Нет, нет, играйте, герр Штайнер. — «Герр Штайнер». Папу Лизель невозможно было не любить. Едва зашли домой, Лизель все выложила.Попыталась найти тропу между молчанием и отчаянием. — Папа. — Не разговаривай. — Партия, — прошептала она. Папа остановился. Оборол желание распахнуть дверь и выглянуть на улицу. — Они проверяют подвалы, где сделать убежища. Папа усадил ее. — Умница, — сказал он и тут же крикнул Розу. У них была минута, чтобы придумать план. Чехарда мыслей. — Давайте его в комнату Лизель, — предложила Мама. — Под кровать. — Ты что? А если они и комнаты решат осмотреть? — У тебя есть другой план? Поправка: у них не было минуты. В дверь дома 33 по Химмель-штрассе раздались семь дробных ударов, и было уже поздно кого-то куда-то переводить. Голос. — Откройте! Удары их сердец наскакивали друг на друга, сминая ритм. Свое Лизель попыталась съесть. Вкус сердца во рту не очень-то бодрит. Роза прошептала: — Езус, Мария… В тот день на высоте оказался Папа. Он бросился к подвальной двери и кинул с лестницы предостережение. Вернувшись, заговорил быстро и без пауз. — Значит, так, на фокусы времени нет. Можно отвлекать их сотней способов, но сейчас осталось только одно. — Он повел глазами на дверь и закончил: — Не делать ничего. Не этого ждала от него Роза. Ее глаза расширились. — Ничего? Ты что, спятил? Стук повторился. Папа был тверд. — Ничего. Мы сами даже не будем спускаться — нам абсолютно плевать. Все чуть не замерло. Роза смирилась. Окаменев от напряжения, она покачала головой и пошла открывать дверь. — Лизель. — Папин голос клинком прошел сквозь девочку. — Главное — спокойно, verstehst? — Да, Папа. Она постаралась сосредоточиться на своем разбитом колене. — Ага! Роза в дверях еще спрашивала о причине такого вторжения, а добряк партиец уже приметил Лизель. — Бешеная футболистка! — Он усмехнулся. — Как твое колено? — Фашистов обычно представляют не особенно жизнерадостными, но этот мужчина определенно был весельчак. Войдя, он сразу игриво склонился над коленом Лизель, делая вид, что изучает рану. Неужели он знает? — думала Лизель. Может, он почуял, что мы прячем еврея? Папа подошел от раковины с влажной тряпицей и стал промакивать разбитое колено Лизель. — Жжет? — Его серебряные глаза были внимательны и спокойны. Испуг в них легко можно было принять за беспокойство о ребенке. Роза крикнула из кухни: — Жжет, да мало. Может, это ей будет урок. Партиец выпрямился и рассмеялся: — Мне кажется, эта девочка там не берет никаких уроков, фрау?.. — Хуберман. — Картон пошел складками. — …фрау Хуберман, мне кажется, она их дает! — Он выдал Лизель улыбку. — Всем этим мальчишкам. Верно, детка? Папа задел салфеткой ссадину, и Лизель вместо ответа поморщилась. А заговорил Ганс. Тихо извинился перед девочкой. Повисла неловкость молчания, и партиец вспомнил, зачем пришел. — Если не возражаете, — объяснил он, — мне нужно спуститься в ваш подвал на пару минут, чтобы посмотреть, годится ли он для убежища. Папа еще разок ткнул в раненое колено. — У тебя и синяк будь здоров, Лизель. — И между делом ответил зависшему над ним партийцу. — Конечно. Первая дверь направо. Извините за беспорядок. — Пустяки — я сегодня кое-где такое видал, что хуже не будет. Сюда? — Угу. * * * САМЫЕ ДОЛГИЕ ТРИ МИНУТЫ В ИСТОРИИ ХУБЕРМАНОВ * * * Папа сидел у стола. Роза, беззвучно шевеля губами, молилась в углу. Лизель вся сварилась: колено, грудь, мышцы рук. Не думаю, чтобы кто-то из них беспокоился, чтó они будут делать, если подвал признают годным для убежища. Сначала надо было пережить инспекцию. Все прислушивались к шагам фашиста в подвале. Раздавался шорох рулетки. Лизель не могла отогнать мысль о Максе: как он сидит сейчас под лестницей, свернувшись вокруг своей книги рисунков, прижимая ее к груди. Папа встал. Новая идея. Он вышел в коридор и крикнул: — Как вы там, управляетесь? Ответ поднялся по ступенькам через голову Макса Ванденбурга: — Еще минутку, и все. — Хотите чаю или кофе? — Нет, спасибо! Вернувшись на кухню, Папа велел Лизель принести книгу, а Розе — заняться обедом. Он решил, что хуже всего —сидеть с озабоченными лицами. — Давай, Лизель, — сказал он громко. — Поторопись. Болит, не болит — мне дела нет. Тебе надо закончить книгу, ты же собиралась. Лизель старалась не сорваться. — Да, Папа. — Ну так чего ты ждешь? — Лизель видела, что подмигнуть Папе стоило немалых усилий. В коридоре она едва не столкнулась с партийцем. — Не поладили с папой, а? Не переживай. Я и сам так же со своими детьми. Они пошли каждый своей дорогой, и, войдя в комнату, Лизель упала на колени, не замечая лишней боли. Она слушала: сначала заключение, что подвалу не хватает глубины, потом прощания, одно из которых было брошено по коридору: — До свиданья, бешеная футболистка! Лизель опомнилась: — Auf Wiedersehen! До свидания! «Почтальон снов» плавился в ее руках. По словам Папы, Роза стекла прямо у плиты в тот же миг, как инспектор оказался за дверью. Они зашли за Лизель и спустились в подвал, отодвинули правильно уложенные холстины и банки с краской. Макс Ванденбург сидел под лестницей, сжимая, как нож, свои ржавые ножницы. Подмышки у него промокли насквозь, а слова упали с губ, как язвы. — Я не пустил бы их в ход… — тихо сказал он. — Я… — Он плашмя приложил ржавые лезвия ко лбу. — Простите, что вам пришлось это вынести. Папа закурил. Роза взяла ножницы. — Ты жив, — сказала она. — Все мы живы. Извиняться уже давно было поздно.