Глава первая, где заключается взаимный договор, по которому Паспарту

В доме номер семь на Сэвиль-роу, Берлингтон Гарденс, - в том самомдоме, где в 1814 году умер Шеридан, - в 1872 году проживал Филеас Фогг,эсквайр; хотя этот человек всячески старался не привлекать к себевнимания, он слыл одним из наиболее оригинальных и примечательных членовлондонского Реформ-клуба.Таким образом, одного из самых знаменитых ораторов, украшавших Англиюсвоим талантом, сменил упомянутый Филеас Фогг, человек загадочный, окотором было известно лишь то, что он принадлежал к высшему английскомуобществу, был прекрасно воспитан и необычайно красив.Говорили, что он походил на Байрона (однако только лицом; обе ноги унего были здоровы), но то был Байрон, носивший усы и бакенбарды, Байронбесстрастный, который мог бы прожить, не старея, целую тысячу лет.Филеас Фогг, несомненно, был англичанином, но, по всей вероятности, небыл уроженцем Лондона. Его никогда не видели ни на бирже, ни в банке, ни водной из контор Сити. Ни причалы, ни доки Лондона никогда не принималикорабля, который принадлежал бы судовладельцу Филеасу Фоггу. Имя этогоджентльмена не числилось в списках членов какого-либо правительственногокомитета. Не значилось оно также ни в коллегии адвокатов, ни в корпорацияхюристов - одном из "иннов" - Темпля, Линкольна или Грея. Никогда невыступал он ни в Канцлерском суде, ни в Суде королевской скамьи, ни вШахматной палате, ни в Церковном суде. Он не был ни промышленником, нинегоциантом, ни купцом, ни землевладельцем. Он не имел отношения ни к"Британскому королевскому обществу", ни к "Лондонскому институту", ни к"Институту прикладного искусства", ни к "Институту Рассела", ни к"Институту западных литератур", ни к "Институту права", ни, наконец, к"Институту наук и искусств", состоящему под высоким покровительством еевеличества королевы. Не принадлежал он также ни к одному из техмногочисленных обществ, которые так распространены в столице Англии, -начиная от "Музыкального" и кончая "Энтомологическим обществом",основанным, главным образом, в целях истребления вредных насекомых.Филеас Фогг был членом Реформ-клуба, и только.Тому, кто удивится, каким образом этот столь таинственный джентльменоказался членом такой почтенной ассоциации, надлежит ответить: "Он избранпо рекомендации братьев Бэринг, у которых ему открыт текущий счет". Этообстоятельство и тот факт, что его чеки исправно и незамедлительнооплачивались, придавали ему в обществе вес.Был ли Филеас Фогг богат? Несомненно. Но как он нажил свое состояние?На этот вопрос не могли ответить даже самые осведомленные люди, а мистерФогг был последним, к кому уместно было бы обратиться за подобнымисведениями. Он не отличался расточительностью, но во всяком случае не былскуп, ибо, когда требовались деньги для осуществления какого-либоблагородного, великодушного или полезного дела, он, молча и обычно скрываясвое имя, приходил на помощь.Словом, трудно было себе представить менее общительного человека. Онговорил ровно столько, сколько было необходимо, и чем молчаливее он был,тем таинственнее казался. А между тем жизнь его проходила у всех на виду;но он с такой математической точностью делал изо дня в день одно и то же,что неудовлетворенное воображение поневоле искало себе пищи за пределамиэтой видимой жизни.Путешествовал ли он? Весьма возможно, ибо никто лучше его не знал картыземного шара. Не было такого пункта, даже весьма отдаленного, о котором онне имел бы самых точных сведений. Не раз удавалось ему с помощьюнескольких кратких, но ясных замечаний разрешать бесконечные споры,которые велись в клубе по поводу пропавших или заблудившихсяпутешественников. Он указывал наиболее вероятный исход дела, и развитиепоследующих событий неизменно подтверждало его предположения, словноФилеас Фогг был одарен способностью ясновидения. Казалось, этот человекуспел побывать всюду, во всяком случае - мысленно.А между тем было достоверно известно, что Филеас Фогг уже много лет непокидал Лондона. Те, кто имел честь знать его несколько ближе, утверждали,что его можно встретить только по дороге из дома в клуб или обратно, инигде больше. Времяпрепровождение Филеаса Фогга в клубе сводилось к чтениюгазет и игре в вист. Он часто выигрывал в этой молчаливой, стольподходившей к его натуре игре, но выигрыш никогда не оставался у него вкошельке, а составлял значительную долю в его пожертвованиях наблаготворительные цели. Уместно заметить, что мистер Фогг вообще играл неради выигрыша. Игра для него была состязанием, борьбой с затруднениями, ноборьбой, не требующей ни движения, ни перемены места, а потому неутомительной. А это соответствовало его характеру.Насколько известно, Филеас Фогг был холост и бездетен, - что случаетсядаже с самыми почтенными людьми, - и не имел ни родных, ни друзей, - чтоуже случается поистине редко. Он жил одиноко в своем доме на Сэвиль-роу,куда никто не был вхож. Его личная жизнь никогда не являлась предметомобсуждения. Ему прислуживал лишь один человек. Завтракал и обедал он вклубе в точно установленные часы, всегда в одном и том же зале и за одними тем же столиком, не угощая своих партнеров по игре и не приглашая никогоиз посторонних. Ровно в полночь он возвращался домой, никогда не оставаясьночевать в прекрасных комфортабельных комнатах, которые Реформ-клубпредоставляет для этой цели своим членам. Из двадцати четырех часов десятьон проводил дома - либо в постели, либо за туалетом. Если уж Филеас Фоггпрогуливался, то неизменно мерил своими ровными шагами приемный зал клуба,выстланный мозаичным паркетом, или расхаживал по круглой галерее,увенчанной куполом из голубого стекла, покоившимся на двадцати ионическихколоннах красного порфира. Кухни, кладовые, буфеты, рыбные садки имолочные клуба снабжали его к завтраку и обеду самой лучшей провизией;клубные лакеи - безмолвные, торжественные фигуры в черных фраках ибашмаках на войлочной подошве - прислуживали ему, подавая кушанья в особойфарфоровой посуде; стол был покрыт восхитительным саксонским полотном,сервирован старинным хрусталем, предназначенным для шерри, портвейна иликларета, настоенного на корице и гвоздике; и, наконец, к столу подавалилед - гордость клуба, - придававший приятную свежесть этим напиткам: он сбольшими затратами доставлялся в Лондон прямо с американских озер.Если человека, ведущего подобную жизнь, именуют чудаком, то следуетпризнать, что чудачество вещь весьма приятная!Дом на Сэвиль-роу не блистал роскошью, но отличался полным комфортом. Ктому же при неизменных привычках хозяина обязанности прислуги былинесложны. Однако Филеас Фогг требовал от своего единственного слугиисключительной точности и аккуратности. Как раз в тот день, 2 октября,Филеас Фогг рассчитал своего слугу Джемса Форстера, который провинился втом, что принес своему хозяину воду для бритья, нагретую до восьмидесятичетырех градусов по Фаренгейту вместо восьмидесяти шести; и теперь он ждалнового слугу, который должен был явиться между одиннадцатью часами иполовиной двенадцатого утра.Филеас Фогг плотно сидел в кресле, сдвинув пятки, как солдат на параде;опершись руками на колени, выпрямившись и подняв голову, он следил задвижением стрелки стоявших на камине часов, которые одновременнопоказывали часы, минуты, секунды, дни недели, числа месяца и год. Ровно вполовине двенадцатого мистер Фогг, следуя своей ежедневной привычке,должен был выйти из дому и отправиться в Реформ-клуб.В эту минуту раздался стук в дверь маленькой гостиной, где находилсяФилеас Фогг.Появился уволенный Джемс Форстер.- Новый слуга, - доложил он.В комнату с поклоном вошел малый лет тридцати.- Вы француз и вас зовут Джон? - спросил Филеас Фогг.- Жан, с вашего позволения, - ответил вошедший, - Жан Паспарту [отфранц. - passe partouf, буквально - проходящий всюду; здесь - пролаза,ловкий человек]. Прозвище это мне дали давно, и оно доказывает, что яспособен выпутаться из любого затруднения. Я считаю себя честнымчеловеком, сударь, но, говоря по правде, перепробовал немало профессий. Ябыл бродячим певцом, наездником в цирке, вольтижировал, как Леотар, итанцевал на проволоке, как Блонден; затем, чтобы лучше использовать своиспособности, сделался преподавателем гимнастики и, наконец, был в Парижестаршим пожарным. В моем послужном списке числится несколько недурныхпожаров. Но вот уж пять лет, как я покинул Францию и, чтобы вкуситьпрелести домашней жизни, служу в Англии лакеем. Оставшись без места иузнав, что мистер Филеас Фогг самый аккуратный человек и самый большойдомосед в Соединенном королевстве, я прихожу сюда в надежде зажитьспокойно и позабыть о том, что меня зовут Паспарту...- Вы мне подходите. Паспарту, - ответил джентльмен. - Мне васрекомендовали, и у меня о вас хорошие сведения. Вам известны мои условия?- Да, сударь.- Хорошо. Сколько времени на ваших часах?- Одиннадцать часов двадцать две минуты, - ответил Паспарту, извлекаяиз недр жилетного кармана громадные серебряные часы.- Ваши отстают, - заметил мистер Фогг.- Простите, сударь, это невозможно.- Они отстают на четыре минуты. Но это несущественно. Достаточноустановить расхождение. Итак, начиная с этого мгновения - то есть содиннадцати часов двадцати девяти минут утра среды, второго октября,тысяча восемьсот семьдесят второго года - вы у меня на службе.Сказав это, Филеас Фогг поднялся, взял левой рукой шляпу, привычнымдвижением надел ее на голову и вышел из комнаты, не прибавив ни слова.Паспарту слышал, как хлопнула наружная дверь: это вышел его новыйхозяин; затем она хлопнула второй раз: это ушел его предшественник ДжемсФорстер.Паспарту остался один в доме на Сэвиль-роу.