7 часть

Брат с минуту смотрел на неё. Злобно. С обидой. С тем самым упрямством, которое Лена так хорошо знала — оно проявлялось у Артёма, когда он был уверен в своей правоте на все сто. Его глаза блестели в темноте — то ли от слёз, то ли от того самого огня, который она так боялась в нём разжечь.

Они стояли в тишине.

Тварь за стеклом постепенно успокаивалась. Она перестала биться в дверь, перестала царапать металл. Лена слышала, как её когти ещё несколько раз скребут по полу — коротко, нервно, — а потом звук начал удаляться. Тварь шаркала куда-то в другой конец вагона, теряя к ним интерес. Или делая вид.

Артём уже открыл рот, чтобы что-то сказать — Лена видела, как дёрнулись его губы, как набрался воздух в грудь, — но она опередила. Резко подняла руку, прижав палец к губам. Жест «тихо» — такой знакомый, но такой требовательный.

— Заткнись, — одними губами прорычала она.

Мальчик замер. Рот закрыл. Но глаза продолжали говорить за него.

Прошло ещё несколько минут. Тягучих, вязких, наполненных только шорохом собственной одежды и далёким шарканьем твари. Лена считала удары сердца — сто, сто десять, сто двадцать. Тварь переместилась в самый конец вагона. Лена слышала, как она там возится — то ли принюхивается к чему-то, то ли просто ждёт.

— Пошли, — потребовала Лена, не отпуская брата.

Она развернула его за плечи, развернулась сама и быстрым, бесшумным шагом повела обратно в прошлый вагон. Тот самый, пустой, чистый, где не было ни тварей, ни людей, ни следов чужого присутствия.

Только когда дверь за ними закрылась — щёлкнула металлическая защёлка, отрезая их от шестого вагона, от твари, от криков неизвестных людей, — Лена выдохнула.

И сразу набросилась на брата.

— Тебе жить надоело?! — голос её дрожал — не от страха уже, а от злости. От той самой, которая копилась всё это время и наконец нашла выход. — Или что? Это что за представление ты устроил?!

Артём попятился, упёрся спиной в стену тамбура, но не отвел взгляд. Смотрел на неё — исподлобья, насупившись, но не сдаваясь.

— Я хотел помочь! — выпалил он. — Там же люди! Ты сама всегда говорила!

— Я говорила — помогать, когда можешь! А не лезть на рожон с криками, когда за стеклом монстр!

— Но мы же могли!

— Могли что? Умереть?! — Лена чувствовала, как закипает. — Ты видел, что она делает с дверью? Ты слышал? Если бы та дверь не выдержала, мы бы попросту сдохли. Оба. Прямо там. И никто бы не пришёл нас спасать!

Она занесла руку — машинально, на автомате, как делала иногда дома, когда Артём слишком сильно шалил. Лёгкий подзатыльник, привычный, почти ритуальный.

Но рука замерла в воздухе. Она не контролирует себя полностью. Она может не рассчитать силы

Лена посмотрела на свои пальцы — на стёртую кожу, на ссадины, на присохшую кровь. Потом на лицо брата — бледное, испуганное.

Она опустила руку.

— Нельзя кричать, — сказала она уже тише, спокойнее, заставляя себя дышать ровно. — Нельзя шуметь. Вообще. Совсем. Ты понимаешь это? Мы не знаем, сколько там этих тварей. Не знаем, что ещё может ходить по этому поезду. Каждый шаг— это риск. Каждый крик — это шанс, что нас найдут.

Она замолчала, пытаясь собрать мысли в кучу. Артём стоял перед ней — маленький, взъерошенный, с этим своим нелепым рюкзаком за спиной, из которого торчала плюшевая горилла.

— Если хочешь, чтобы мы помогли тем людям, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но не зло, — то ты должен слушать меня сейчас внимательно. Без споров. Без «но». Ты делаешь то, что я говорю. Это единственный вариант. Понял?

Артём кивнул. Медленно, но кивнул.

— Ты идёшь туда, — Лена указала на пустой вагон за спиной брата, — и забираешься наверх. В багажный отсек. Или на верхнюю полку. Куда сможешь. И сидишь там тихо. Не слезаешь. Не выглядываешь. Не зовешь меня. Ждёшь, пока я не приду и ты меня не увидишь. Понял? И чтобы больше никаких истерик, — добавила она, смягчая голос. — Никаких криков, никаких споров. Если со мной что-то случится — ты сидишь тихо и ждёшь. Пока поезд не тронется, пока кто-то не придёт, пока не рассветёт — я не знаю. Но ты не высовываешься. Обещаешь?

— Обещаю, — сказал Артём. Голос его дрожал.

Лена замолчала. Слова кончились. А вместе с ними — и злость, и раздражение, и страх.

Она смотрела на брата и видела, как его глаза наполняются слезами. Он не плакал — он сдерживался, изо всех сил, сжимая кулаки, закусывая губу. Но слёзы всё равно текли — по щекам, по подбородку, падая на его кофту.

Лена поняла, что перегнула.

Она слишком сильно схватила его за руку — там, в тамбуре. Слишком жёстко зажала рот. Слишком громко кричала. Она не помнила, когда в последний раз так срывалась на брата. Может, никогда.

«Я напугала его, — поняла она. — Не тварь, не темнота, не неизвестность. Я. Его собственная сестра».

Лена глубоко вдохнула. Потом ещё раз. И ещё. Заставляя сердце биться ровнее, заставляя гнев уходить, уступая место чему-то другому — тому, что она так долго прятала за маской строгой старшей сестры.

Она опустилась на колени перед братом.

Теперь их лица были на одном уровне. Лена видела каждую слезинку, как дрожала нижняя губа.

Она взяла его за плечи — не жёстко, как в тамбуре, а мягко, почти невесомо. Чуть встряхнула — так, чтобы он поднял голову, чтобы посмотрел на неё.

— Артём, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты мне нужен. Ты понимаешь? Если с тобой что-то случится… я не знаю, что со мной будет.

Она замолчала, подбирая слова. Ей было страшно говорить это вслух. Страшно признаваться даже самой себе в том, как сильно она боится за него.

— Я очень сильно за тебя боюсь, — продолжила она, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Ты — моё всё. Ты — мой брат. Моя семья. Мы неизвестно где. Рядом — какие-то твари. Я… я не знаю, что делать. Я не знаю, как выбраться. Я не знаю, выберемся ли мы вообще.

Слёзы навернулись на глаза. Лена заморгала, пытаясь их сдержать, но они всё равно потекли — горячие, солёные, давно сдерживаемые. А в горло сжалось, произносить слова становилось тяжело. Голова закружилась и ее начало мутить.

— Мне страшно, — прошептала она. — Очень страшно. Я боюсь. Я боюсь за тебя. Но я не должна была срываться на тебя. Не должна была кричать. Ты хотел помочь — это правильно. Я сама тебя так учила. Просто… просто в этот раз цена могла быть слишком высока.

Она сглотнула, провела ладонью по его щеке, вытирая слёзы.

— Прости меня, пожалуйста, — сказала она. — Мне правда жаль.

Артём смотрел на неё. В его глазах отражались её собственные слёзы, её страх, её усталость. Он никогда не видел старшую сестру такой. Сильная, смелая, вечно занятая Лена — та, которая ругалась, но никогда не плакала, которая давала подзатыльники, но всегда была опорой, — стояла перед ним на коленях и плакала.

Мальчик не выдержал.

— Ты тоже прости, — выдохнул и бросился к ней.

Он уткнулся лицом в её плечо, обхватил руками её шею, прижался всем своим маленьким телом. Крепко-крепко, так, будто боялся, что она оставит его. Будто если он отпустит — она растворится в темноте, и он останется один.

— Я больше не буду кричать, — пробормотал он в её кофту, всхлипывая. — Честно. Я просто… я просто хотел помочь. Как ты учила.

— Знаю, — прошептала Лена, обнимая его в ответ. — Я знаю, Тём.

Она прижала его к себе, чувствуя, как бьётся его сердце — часто-часто, испуганно, но ровно. Живое.

Они стояли так в темноте пустого вагона — два человека, две крошечные точки в огромном, холодном, враждебном мире. И Лена думала о том, что не имеет права ошибиться. Не имеет права подвести. Потому что если она умрёт — Артём останется один. А если он умрёт — она не сможет жить дальше.

«Я должна вернуться, — сказала она себе. — Любой ценой. Я должна вернуться к нему».

Она отстранилась, заглянула в заплаканное лицо брата, улыбнулась — слабо, через силу, но искренне.

Прошло около десяти минут. Может, чуть больше. Лена не считала — время растянулось, как старая резинка, но дыхание постепенно выровнялось, слёзы высохли, и дрожь в руках утихла. Артём всё ещё прижимался к её плечу, иногда всхлипывая, но уже не так горько, а скорее по инерции — добивая остатки пережитого ужаса.

Лена погладила его по голове, чувствуя под пальцами спутанные, влажные от слёз волосы.

— Всё, — сказала она тихо. — Успокаиваемся. Давай теперь сделаем так, как я сказала. Залезай наверх.

Она подвела брата к дальней полке — той, что была подальше от двери, в самом углу пустого вагона. Здесь было темнее, но Лена чувствовала, что так безопаснее. Тварь, если и сунется сюда, будет искать добычу у входа, а не в глубине.

— Давай, — сказала она, подсаживая Артёма за талию. — Хватайся за поручень. Я подтолкну.

Мальчик послушно ухватился за холодный металл, подтянулся — неуклюже, по-детски, задевая коленями край полки, — и наконец забрался наверх. Лена поправила его ноги, чтобы он не свешивал их в проход, и замерла на секунду, пытаясь отдышаться.

И тут голова снова закружилась, но сильнее.

Резко, противно — будто вагон качнуло, хотя поезд стоял на месте. Темнота перед глазами сгустилась, замерцала чёрными точками, и Лена вынуждена была схватиться за край полки, чтобы не упасть. К горлу подступил огромный ком. Стало даже дышать трудно.

«Только не сейчас, — подумала она. — Только не сейчас, пожалуйста».

Она зажмурилась, сделала несколько глубоких вдохов — носом, ртом, носом. Сердце колотилось где-то в горле, но постепенно ритм выравнивался, а точки перед глазами начинали исчезать.

И тут она взглянула на свою руку.

Правую. Ту самую, которую прокусила тварь.

Футболка, которой она перемотала рану, пропиталась кровью насквозь. Ткань, когда-то синяя, теперь была тёмно-бурой, почти чёрной, и противно липла к коже. Лена осторожно пошевелила пальцами — боль отозвалась тупой, ноющей волной, но кости были целы. Это она уже знала. А вот кровь... кровь не останавливалась.

«Слюна твари, — вспомнила она свои недавние мысли. — Что-то в ней мешает ране затянуться».

Она отвернулась от руки, чтобы не видеть. Сейчас всё равно ничего нельзя было сделать — только перемотать потуже, только терпеть.

«Потом, — сказала она себе. — Разберусь с рукой потом. Может, те люди... может, они знают, что делать. Может, у них даже есть нормальная аптечка и они смогут оказать первую ромощь».

Она криво усмехнулась своим мыслям.

«А точно ли это будет считаться первой помощью? — подумала Лена. — Или уже второй? Или реанимацией?»

Шутка возможно вышла мрачной или вовсе не смешной. Но Лена почувствовала, как напряжение чуть отпустило. Если она ещё может шутить — пусть и так, — значит, не всё потеряно.

Она посмотрела на брата. Артём уже лежал на полке, съёжившись, поджав колени к животу, и смотрел на неё снизу вверх — доверчиво и устало.

— нужно снять кофту, — сказала Лена, стягивая кофту— ту самую, синюю, на молнии, которую Артём доставал из рюкзака несколько часов назад.

Мальчик не чего не спрашивал. Просто сел, стянул через голову свою кофту и протянул сестре. Но Лена покачала головой.

— Нет, свою надень обратно, — сказала она. — А мою — возьми.

Она помогла брату надеть его кофту обратно— мягкую, тёплую, пахнущую домом. Потом взяла свою синюю кофту, расстегнула молнию до конца и аккуратно, как одеялом, укутала ею Артёма сверху, а капюшон свернув и сунув под голову брату. Ткань легла на его плечи, прикрыла ноги, согрела.

— Так теплее и мягче.— сказала Лена, поправляя края.

Артём посмотрел на неё — сонно, благодарно. Его глаза уже слипались, дыхание становилось глубже, ровнее. Напряжение последних часов отпустило его так резко, что организм просто отключился.

— Не уходи. — прошептал он, уже почти провалившись в сон.

— Не уйду, — ответила Лена. — Спи.

Она не стала говорить, что уйдёт. Не стала напоминать про людей.

Она просто стояла рядом и ждала.

Минута. Другая. Третья.

Артём задышал ровнее, его тело расслабилось, пальцы разжались. Он спал — крепко, тяжело, той измождённой детской дремотой, когда организм отключается, чтобы выжить.

Лена постояла ещё немного, глядя на него. На его бледное, осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как он поджал пальцы на руках — будто даже во сне боялся что-то упустить.

Она наклонилась, поправила свою кофту — укутала брата плотнее, чтобы не замёрз. Застегнула молнию до половины, оставляя шею открытой. Артём не проснулся — только чуть нахмурился во сне, а потом снова расслабился.

Лена выпрямилась.

Она достала из сумки нож — тот самый мультитул, который нашёл Артём, — и фонарик. Проверила лезвие: маленькое, но острое. Второй фонарик она оставила брату — тот лежал в его рюкзаке, на всякий случай.

Саму сумку — тяжёлую, с водой, едой и лекарствами — Лена закинула наверх, к брату. Пододвинула поближе к стенке, чтобы он не свалил её во сне.

— Там вода, — прошептала она, хотя знала, что он не слышит. — Еда. Если проснёшься — не высовывайся, но перекусить можешь.

Она ещё раз огляделась.

Пустой вагон, чистые полки, тишина. И спальня её брата на верхней полке — крошечный островок безопасности в этом огромном, враждебном мире.

«Так, — сказала она себе. — Теперь нужно обезопасить его ещё и снизу».

Она подошла к столику — тому самому, откидному, который крепился к стенке между полками. Металлические крепления блеснули в свете фонарика. Лена присела, нащупала механизм — и аккуратно, почти бесшумно, сложила столешницу.

Пластик щёлкнул, вставая на место. Теперь тварь, даже если каким-то чудом проберётся в этот вагон, не сможет использовать стол, чтобы допрыгнуть до верхней полки. Артём был в безопасности. Относительной.

Лена выпрямилась, покрутилась на месте, ещё раз осматривая вагон. Всё. Больше она ничего не могла сделать.

Она подошла к двери, ведущей обратно в тамбур, и замерла.

За стеклом было темно. Где-то там, в шестом вагоне, ходила тварь. Где-то там были люди.

Лена глубоко вдохнула, сжала в руке нож и фонарик.

— Вернись живой, — прошептала она самой себе. — Ты обещала.

Она открыла дверь и шагнула в темноту. Обратно к твари.