Бруклин, 3В

Спустя примерно час езды такси затормозило у пятиэтажного кирпичного дома с пожарной лестницей, змеящейся по фасаду, словно металлический плющ. Краска на ступеньках крыльца облупилась, кое-где виднелись следы многочисленных подкрашиваний — от темно-серого до выцветшего зеленого. Над входом горела тусклая лампа, хотя утро уже давно вступило в свои права.

— Приехали, леди, — объявил водитель, помогая выгрузить чемоданы. — Бруклин, район Саут-Слоуп. Хорошее место. Пуэрториканцев много, но тихо.

Я расплатилась, разбудила подругу, и мы остались стоять на тротуаре с четырьмя чемоданами, двумя сумками и одним огромным недопониманием того, как всё это втаскивать на третий этаж без лифта.

Дом смотрел на нас своими окнами — старыми, деревянными, с облупившейся белой краской на наличниках. Где-то наверху хлопнула дверь, и по пожарной лестнице сбежал полосатый кот. Он замер на секунду, оглядел нас с явным презрением и скрылся в подвальном окошке.

— Ну, погнали, — выдохнула подруга, хватаясь за самую большую сумку.

Подъем на третий этаж занял минут пятнадцать, три остановки на передышку и бесконечное количество проклятий в адрес собственной гениальной идеи привезти столько вещей. Лестница пахла сыростью, старыми половицами и чем-то съестным — кажется, этажом ниже готовили рис с бобами.

Дверь квартиры оказалась темно-зеленой, с облупившейся краской и номером 3В, прикрученным немного криво. Я постучала.

За дверью послышался шаркающий шаг, лязгнула цепочка, и перед нами предстала она.

Розе на вид можно было дать и шестьдесят, и семьдесят пять — возраст угадывался с трудом. Невысокая, плотная, с седыми волосами, собранными в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались непослушные пряди. Кожа ее — теплая, золотистая, вся в мелких морщинках, собравшихся лучиками вокруг карих, почти черных глаз. На ней была длинная цветастая юбка, растянутый бежевый кардиган с оторванной пуговицей и тапочки — когда-то они явно изображали зайцев или собак.

Она оглядела нас с ног до головы, задержав взгляд на наших измученных лицах, и вдруг широко улыбнулась. Во рту не хватало пары зубов, но улыбка была такой теплой, что это перестало иметь значение.

— Ай, мои дорогие! — воскликнула она с сильным акцентом и тут же заключила меня в объятия, от которых запахло духами "Red Door", жареным луком и еще чем-то родным, бабушкиным. — Хватит стоять! Заходите, заходите!

Квартира встретила нас полумраком и скрипом половиц. Прихожая была крошечной — развернуться с чемоданом удавалось только в одном положении. Стены когда-то были бежевыми, но время и влажность сделали их грязными. На стене висело распятие из темного дерева, рядом — фотографии в рамках: черно-белые, сепия, цветные выцветшие. Люди разных эпох, разного возраста, все с глазами Розы.

— Моя семья, — кивнула она, перехватив мой взгляд. — Доминикана, Пуэрто-Рико, Нью-Йорк. Все здесь.

Она повела нас дальше, и каждая комната открывалась как страница книги.

Гостиная оказалась заставлена старой мебелью — массивный деревянный буфет с посудой, которую явно никогда не использовали, диван с вытертыми подлокотниками, застеленный кружевным покрывалом ручной работы. На подоконниках — горшки с геранью и алоэ, занавески тяжелые, бархатные, когда-то бордовые, а теперь выцветшие до розового.

— Кухня, — объявила Роза, распахивая дверь.

Кухня была маленькой, но уютной. Газовая плита, судя по виду, помнившая еще семидесятые, холодильник, облепленный магнитами со всех концов света, и старый деревянный стол, покрытый клеенкой в красный цветочек. Над столом висела лампа с зеленым абажуром, и в углу тихо гудел допотопный кондиционер в окне.

— Туалет одна, ванна одна, — продолжила она, указывая куда-то в конец коридора. — Вода горячая есть не всегда. Иногда капризничает. Если нет — стучите мне. Я знаю, как ее уговорить.

Она подмигнула, и я не поняла, шутит она про "уговорить" или правда знает какой-то ритуал с вентилями.

Квартира  была именно такой, как на фотографиях в объявлении, но в реальности казалась еще более живой. Пройдя в комнату мы увидели высокий потолок с лепниной по углам (кое-где отвалившейся), большое окно с видом на пожарную лестницу и двор-колодец, старый паркет, который скрипел при каждом шаге с таким разнообразием интонаций, будто пытался заговорить. Две кровати — железные, с никелированными спинками, на каждой по стеганому одеялу. Платяной шкаф из темного дерева, такой массивный, что казалось, его заносили сюда еще при строительстве дома и больше никогда не сдвинут. И письменный стол у окна — старый, исцарапанный, с чернильными пятнами, оставленными кем-то задолго до нас.

— Здесь студенты жили до вас, — пояснила Роза. — Испанцы. Хорошие мальчики. Потом художница одна, русская, как вы. Она стол разрисовать хотела, но я не дала. Старый он, жалко.

Она подошла к окну и дернула шнурок — жалюзи с дребезжанием поползли вверх, впуская в комнату сероватый бруклинский свет.

— Вид не очень, — признала она. — Но свет утром есть. И вечером тоже есть, если соседи сверху не включают музыку. А включают они часто. Я стучу им шваброй в потолок. Вы стучите тоже. Традиция.

Подруга тихо хихикнула за моей спиной. Роза обернулась к нам, уперев руки в бока.

— Деньги вперед за первый месяц, договор я завтра принесу, — сказала она деловито. — И скажите мне: вы готовить умеете?

Мы переглянулись.

— Ну... не очень, — призналась я.

Роза закатила глаза к потолку и всплеснула руками:

— Ай, Диос мио! Две девочки, молодые, в чужой стране, и готовить не умеют! Ладно. В воскресенье приходите ко мне на обед. Я научу вас делать настоящие эмпанадас. А то умрете с голоду в этом городе.

Она сказала это таким тоном, будто уже решила за нас, и спорить было бесполезно.

— А теперь мойте руки с дороги и отдыхайте. Вещи разберете потом. Кровать удобная, я на ней сама спала, когда внуки приезжали. Проверено.

Она вышла, прикрыв за собой дверь, и мы остались одни в этой комнате с высокими потолками, скрипучим полом и видом на бруклинский двор.

Подруга молча плюхнулась на ближайшую кровать, подняв облачко пыли, и закрыла глаза.

— Ева, — пробормотала она в подушку, — мы правда здесь.

Я села на свою кровать. Пружины отозвались жалобным стоном. За окном кто-то включил музыку — где-то далеко играла сальса. Пахло деревом, старостью и чужими жизнями, вплетенными в стены этого дома.

Я посмотрела на потолок с лепниной, на свои чемоданы, на спящую подругу и вдруг улыбнулась.

Да. Мы правда здесь.