СКАЗАНИЕ ОБ ОБИТАТЕЛЕ МОРСКИХ ВОД

Дата публикации: декабря 29, 2017

Сборник сказок. Сказание пятое: об обитателе морских вод.

Дата публикации: 25.07.2011

Язык лениво проходится по губам. Я заставляю их сжаться. Ощущение такое, будто где-то в глубоких трещинах затесался морской песок и, елозя из стороны в сторону, легонько царапает тонкую кожу. Я медленно и неохотно разминаю шею, попутно вытягиваю ноги и давлюсь щекотным игольчатым обострением в лодыжках. Свет. последняя его стадия, долетая до меня со всей этой скоростью, обременяет мое существование. Словно хохот, он заливистый, мерцающий, он плавно перетекает из формы в форму, от цвета к соцветию, мне почти неловко от того, что я не могу двигаться также пестро. «Хватает же глупости!» — веду я мысленный диалог. Звук тоже ведет себя буквально похабно: врывается, захватывает, сжимается и взрывается сверхновой, испустив последний вздох. Складывается ощущение, что вечны не они, а я, окаменевшее, единое с природой и уподобившееся земле-матери образование: всегда было, есть и буду здесь. На этом месте или другом. Убери стены или воздвигни новые — вот и конец свету, звуку. Причиной тому могу стать я, а могу и не становиться. Могу остаться в той же неподвижной позе. Я всесилен и безнравственен. я равнодушен. Я смотритель. Я сделал себя таким, полностью осознавая. А свет, он и есть свет. Ряд бессознательных неосторожных движений. И кто в сравнении с мигом моим созерцания средь нас убывает и убывает? Для наблюдателя мгновение есть его вечность.

Мне никогда не нравилось пустословить. да и говорить помногу в целом. Мне не нравилось делиться с окружающим существом обособленными процессами: ведь для чего-то они были сокрыты. Все вокруг было водами мирового океана, а у меня была другая плотность, моя обособленность, это то, что я мог знать. Как-то во время моих неторопливых размышлений мне на голову упал мокрый камень. Тогда я медленно поднял голову ввысь и увидел пробоину, тут же затянувшуюся, едва я успел ее заметить. Я пришел к выводу, что мир был двумя разными пузыря, один в другом, но я не был частью внешнего. Мой шар, мне так понравилась эта мысль, хоть и сталкивался с некоторыми непредвиденными обстоятельствами, наверняка стабильно пробивал собой дыру в пространстве первого, заполняя ее. Но раз некоторое пространство было, оно, очевидно, должно было где-то заканчиваться. За границей всеобщего купола, я был уверен, была пустота, которую я обозначил тремя именами — Неосознанное, Непонятое, Непостижимое. Это то, что я знал.

Смешиваться, делиться своим, это как плавать — нужно ещё уметь. Я не умел. Я спускался по течению вдоль реки время от времени, так и не пытаясь научиться. Я флотировал, не желая даже мысленно четче очертить границы своих действий, чтобы, не дай бог, не нарушить их: мне не хотелось лопать большой мыльный пузырь ровно также, как и не хотелось лопать малый. Объективно я понимаю, что есть кто-то, склонный и к тому, и к другому. Смысла в становлении этого необратимого конфликта, а уж тем более в его разрешении лично я не видел. Меня просто это не касалось. Я много думал, ставил бесконтрольные внутренние споры, сценки, изучал окружающее, помногу молчал. Здесь, внутри было все необходимое для жизни. Была ли хоть какая-то цель нарушать собственный суверенитет? Я был государь и государство, революция поднималась в ногах, когда они затекали и желали двигаться, и ее требования тут же безоговорочно принимались головой — я осознавал это в момент, когда оказывался на пробежке. Это был мир Мора, он был спокойным, шумным, грустным, веселым, ободряющим, восхищающим, разочаровывающим — всегда таким, как надо.

Внутри пространство могло изменяться сколь угодно.

Создание на миг увлекло меня. Оно могло бы быть интересным. Но тут же оно оказалось слишком астрономическим процессом. Подразумевая ряд важных в картине восприятия преобразований, оно только и делает, что ранит и корректирует, изменяет, разрушает. С благими намерениями или без, это все также не несло смысла, только лишнюю суету. Я любил наблюдать, слушать, но не судорожно мутить воду. Это казалось безвкусным.

Но вот снаружи я предпочитал не оставлять следов.

Однажды я согласился изрыть землю. Из интереса или скорее от зудящего чувства неведения: ноги, проснувшись утром, вдруг заявили мне: «Ты умен, но того, что внизу не знаешь».

Ноги были моей упорностью и мечтательностью. Временами я только и делал, что служил им. Иногда своим напором они доводили меня до искреннего негодования, но чаще просто подавали идеи, коих у них было множество. Так что я свыкся. Мне работалось лучше в темное время суток, но понял я это не сразу. Так что три дня и семь следующих за ними бесперерывных ночей я вспахивал землю руками и все относил камни, относил, относил, ни разу не оторвавшись. Длилось это, казалось, секунду. Я дошел до дна. Я определил сейчас же маслянистую поверхность, слегка прогнувшуюся под моим весом, едва я на нее ступил. Быть не может, все это время я обитал в капле масла!

— Видали, ноги! — сказал я, слегка покачиваясь от нетерпения, — теперь я знаю и это! Теперь я знаю все о мире внутри. Я изучил каплю масла, в которой обитал, от начала до конца.

И тогда я рухнул вниз. Я оказался в воде, едва ли глотнув воздуха, пока падал. Я начал плыть вверх».