The frost is all over

дата публикации: 18.11.2018

Я куда-то докатилась. Собрала вещи, решила пожить отдельно. Осень вся погорела и опала, мои слова вновь стали играть хоть сколько-нибудь значительную роль, мой голос снова зазвучал, но я только училась говорить, а в голове была каша. Мне было сложно собираться с мыслями, я часами сидела и смотрела в точку. Ритмичные движения укачивали меня, экспрессия захватывала блуждающий взгляд, потребность была осознаваемой, но какой-то нематериальной. Я уже изнывала, скулила, гремела и надрывалась, но никогда не скучала так, потому что имела достаточно сил и достоинства, чтобы сказать об этом напрямую. Сейчас все шло куда-то в сторону, и эта мнимая гордость решала ситуацию с Мари однозначно: я игнорировала ее существование. Недели спустя мне даже удалось забыть ее лицо, это было приятной утренней новостью, пока я снова не достала фотоальбом. Это был чистый вздор отчаяния: я так много думала о ней и нашем последнем разговоре, что у меня перестали наворачиваться слезы на глаза – меня просто рвало. Я много курила это время и постоянно хотела что-то написать, но едва садилась перед чистым листом, меня охватывала либо паника, либо забытье за пусканием дыма в потолок, легкая дрема, плотный обед без конца, потом он оказывался в унитазе, не задерживаясь долго, пускание слюней в подушку, снова дрема и так по кругу. Я много спала ночью, однако днем едва просыпалась, апатичная и вялая. Не хотелось возвращаться в сознание. На улице стоял такой же вялый и плотный туман, как у меня в голове. Я выходила поздно вечером раз в дней десять за продуктами, бродила в подворотнях и возвращалась обратно с тюками хлопьев для завтрака и жвачкой– единственное, что хоть как-то в меня влезало. Мне бы хотелось родиться на пятьдесят лет раньше, бросить все это и отправиться писать биографию последнего кубиста Камински. Жаль он был уже мертвым. И вымышленным. Я бы хотела читать эту стопку книг на липком заставленном столе, но не могла себя заставить. Вместо этого я пожгла пару страниц, а в пробелы заложила парочку листьев. Соберу гербарий, подумала я, оставлю воспоминания об этой гадкой осени, чтобы никогда больше в нее не вернуться. Ну и отвратное же было время.

Меня радовала пара вещей, вроде свитера, который я взяла на барахолке год или полтора назад и еще коллекция дисков. Я ставила на повтор то, чем лечилась раньше, в каком-то лихорадочном бреду надеясь, что это вдруг мне поможет. Когда душа вылезала за порог, тело и правда шло на поправку – чем больше я пропускала этих отвратных осенних дней, тем менее заложенным становился мой алеющий от постоянных шмыганий нос.

Говорят, еще пара лет, и никто не будет слушать диски. Так люди связывают музыку и интернет. Они говорят, все будет храниться там, а носители – хлам. Я никогда не привязывалась особо к материальщине. Мне было плевать, слушать с флэшки, диска или сайта – главным было не оставаться наедине с моим дырявым котелком, потому что даже за малую часть дня, вымученное бодрствование, он успевал закипать так, что я прощалась с собой ежедневно: мигрень была такой выматывающей и сильной, что я была уверена, что коньки отброшу, потому что, я рассуждала, ну вот с этим организм точно не справится.

С О. мы познакомились совершенно случайно.

Я выбралась буквально на час в город, повертеться по закинутым в дальний ящик делам, а может дома просто уже так воняло, что это было невыносимо. Меня рвало из кожи вон, я оказалась на Тверской. Познакомились так, как это, наверное, и должно случаться – с простого привет и до «Увидимся на выходных?». Я и знать не знала, что сегодня был вторник. Я будто переставала каменеть. Удивленная, я ожила уже дома на пару часов раздумий о том, что это было, и почему у меня все еще горят губы. Женщины – не способ выхода из депрессии, я так считаю. Вообще, зависимость от спасательного круга – не меньшая проблема, чем барахтанье в океане, потому что надежда она и есть надежда – непредсказуемый и безосновательный вздор, бред и навязанный обществом порядок. Я должна была найти свой путь сама, и я его искала, искала и искала. Но она была такой милой. Это была лаванда? Покачивая бёдрами, высоко, как надежда, она пахла лугами и полевыми ромашками. Через пролетевший в одно прикосновение к моему остывающему телу огрызок недели мы засели в ближайшем кафе, выбрали место интуитивно подальше от выхода — я давно не была окружена людьми так интенсивно, она просто устала от дня. Мы забились под скрипучей лестницей, на столике стояла витиеватая лампа, потолок был какой-то будто бы копченый, скатерти с лохмотьями не впечатляли ни капельки. С полок подозревающе щурились свечи. Меня всегда душила темень, сегодня я, зашторенная и едва ли адаптирующаяся нашла в этом что-то приятное. За окном плаксиво ворошило снегом. Она говорила, я присутственно и вежливо кивала, думая о своём, направляемо ее «я думаю...». Наши «я думаю» сворачивались, как серпантин, сливались, сходились в купаж, и как общий запах, застывший на шее, сочетались прекрасно. За прикосновением следовало второе, это было похоже на мою музыку – я переставала концентрироваться на реальности, думая только о ее вьющихся кончиках, которые я перебирала пальцами. Мне казалось, где-то стрекотали скрипки и шуршали погремушки, девичий голос в динамиках, расставленных по углам, вводил украшения в мелодию, О. выводила узоры по нижней губе большим пальцем. Я уже и забыла, как красиво это бывает. Я убеждала себя в том, что устала от пафоса и голоса Мари, от которого ещё долго звенело в ушах. Мне нравилась О., ее тональность, которая звучала у меня в голове всякий раз, когда я ее видела, была совершенно подходящей ей и мне. Мне нравилась О. за то, что она была со мной. Она медленно вытесняла уже готового проглотить меня питона отчаянного одиночества тонким ароматом неизведанного и невоплощенных надежд. Как будто второй шанс.

Я показала О. свой осенний гербарий и пару ромашек с лета, она оценила его в точности так, как я ожидала — высоко, как надежда.