Эмили . Глава 4: Трезубец

Мой путь в школу на машине занимал десять минут. Немного, но мне этого хватало, чтобы представить, как Камила бежит по лесу. Лес был коротким путём к школе. Конечно, он был ограждён высокими кирпичными заборами. У Камилы просто не было выбора.

Если она заходила ко мне, значит, машину не брала. Иначе у мамы появились бы вопросы про огромный трак, стоящий на улице.

Она не была против Камилы, просто не любила, когда она приходила без приглашения. А по-другому Камила не умела. Не умела строить планы. Если строит — сразу разрушает. Не специально, просто у неё будто есть своя психология: когда что-то обещаешь, это становится в тысячу раз сложнее выполнить. Вот почему она бежит по лесу, опаздывая в школу, а я еду в машине.

Я посмотрела в окно. Папа сегодня не ехал с мамой на работу, поэтому любимое переднее сиденье было моим.

Город можно было описать тремя словами: лес и богатые домики.

С переднего сиденья открывался хороший обзор. Почти все мои одноклассники и друзья жили возле школы. Одним словом, богатые особняки с бассейнами. Я тоже жила в таком доме, но немного дальше от школы.

Я понимала, что мы близко, когда видела трёхэтажный дом Клары. Рядом — жёлтый дом Дерека. Сбоку, уходя вглубь улицы, стоял дом Бруклин. Их дома были моими любимыми на улице — стильные, приятные глазу.

Подъезжая к дому Клары, я вспомнила, что теперь у него есть история.

Какая?

Мама работала судьёй в местном суде. У мамы Клары, Джоселин, завтра должно было быть заседание. Мама будет вести дело. Мне было до боли интересно, что случилось. Всё-таки она моя одноклассница. Не просто одноклассница. Я, может, не самая близкая подруга, но мы ходим в одну школу уже десять лет. Кем бы она ни была, она не чужая. Вот бы мама попыталась меня понять. Она даже не намекала на суть, только сказала:

— Клара хорошая девочка. Её мама на это никак не влияет.

К счастью, мама не знала, что я уже давно знаю пароль от её компьютера. К счастью, она не знала Клару.

Джоселин была мексиканкой. К таким людям у общества всегда больше подозрений.

Мексиканцы не всегда правильно принимают заказ, часто не понимают. Очень часто нелегальные... Во всех этих бредовых причинах для суда было только одно «но» — моя мама. Миссис Кларк не вела дела с пограничной службой или иностранцами. Хотя я уверена, что она могла бы, если бы очень захотела. Что могло быть настолько серьёзным, чтобы втягивать суд? В голове прокручивались жалкие догадки. Не только они. Что было на уме у Клары? Доступ к маминым сообщениям у меня был, а вот к папке с делом — нет.

Я невольно посмотрела на маму, когда мы подъезжали. Она была слишком сосредоточена на дороге.

Когда я вышла из машины, прохладный ветер ударил мне в нос. Я не любила входить в школу: как только нога переступает порог, кажется, что все двери закрываются без шанса выйти. По бокам ступенек, ведущих вверх, стояли две статуи ягуаров. Сама школа была мучением, а ступеньки лишь отбивали желание бороться.

Пока я медленно шла, мямля под нос, будто надеялась, что кто-то поможет мне дойти, из-за моей спины выскочил парень. Тот самый парень. Тот парень, которого я вчера видела в крови и голым, и тот, о ком я разговаривала этим утром. Я сразу поняла, что это он — по спине, по профилю. Он выглядел совершенно нормально. На удивление, вчерашняя лужа крови никак на него не повлияла. Он с такой силой пробежал по ступенькам, будто это была тренировка по бейсболу, а не обычный путь в школу. Я не могла скрыть удивления. Без того медленный шаг стал ещё медленнее. Я посмотрела по сторонам, чтобы увидеть лица людей. Школьники вокруг меня, как обычно, шли в школу. Они не видели того, что или кого я видела в женской гардеробной, и их не удивляла его быстрая походка.

Первые три недели школы были моими любимыми. Учителя почти ничего не требовали и просто знакомили нас с будущим материалом. Почти на каждом уроке нам выдавали одинаковые листы с вопросами: любимые конфеты, жанр музыки, планы на будущее.

Я люблю шоколад.Любимый жанр музыки — «популярная», потому что ничего другого не приходило в голову.В будущем я хотела пойти в право — стать судьёй или адвокатом. Да, прямо как моя мама.

Мой буклет был готов и лежал на учительском столе раньше всех.

Урок проходил спокойно, пока за двадцать минут до конца занятия мисс Марди не дала нам задание. Она поправила чёлку и встала посреди класса. Выглядела так, будто только что вспомнила об этом задании.

— Я знаю, что до конца урока осталось двадцать минут, но уверяю вас — этого хватит.

Вы должны обсудить вопрос: «Как заранее заготовленные планы на будущее влияют на вашу жизнь — позитивно или негативно?» Назовите минимум две причины для негативного и для позитивного. На следующем уроке один человек из группы должен выступить.

Каждая группа состояла из четырёх человек. Столы будто сами уже были слегка сдвинуты друг к другу.

Задание не было сложным, особенно для философского класса повышенного уровня. Очевидно, оно было дано, чтобы ученики познакомились друг с другом. Но в голове снова и снова звучало ненавистное «я знаю, что до конца урока осталось двадцать минут». Лёгкое раздражение прошло по телу мурашками.

После пары коротких разговоров я быстро взяла всё в свои руки. Мы вместе нашли аргументы и обсудили их. Как не выбранный, но признанный лидер, знала, что выступать придётся мне.

В тишине класса на задних партах между моими одноклассниками завязался диалог.

— Она поцарапала мне машину! — орал Эштон.

Он не мог скрыть эмоций. Я бы тоже не смогла держать себя в руках.

Майкл, друг Эштона, нахмурил брови. Его глаза сами по себе округлились. Можно было подумать, что он удивлён, но по расплывшейся улыбке было видно — для него это скорее забава.

— Ты серьёзно? Как?..

Его голос надорвался от внезапного прилива смеха.

— Чем?

Эштон выпрямился. Он не то чтобы потемнел в лице, но стал заметно серьёзнее. Он посмотрел по сторонам, хотя в этом не было смысла: все вокруг и так были сосредоточены на их разговоре. Даже те, кто не участвовал, всё равно слышали их перепалку в дальнем углу класса.

Губа Эштона почти дёрнулась, и все вокруг наклонились к нему ещё ближе — будто машину можно поцарапать чем-то другим, кроме ключей.

Мне самой стало интересно. А и вправду — чем можно?

Я тоже наклонилась к нему, и мы встретились взглядами.

Эштон наконец собрался с мыслями. В этот момент он выглядел как хранитель самой большой сплетни в Коттедж-Хилл.Его губы очерчивали каждую букву, которую он произносил.

— Когтями!

Несмотря на то, что я сидела очень серьёзно и сосредоточенно, будто мы были в зале суда, я не удержала смех. Смотря на то, как Эштон серьёзно не видит, что весь класс смеётся.

— Это как ты вообще определил? — сказала я.— А то. Потому что я не тупой.

Он направил всё своё внимание на меня. На слове «тупой» он начал тыкать указательным пальцем себе в висок.

Майкл не смог скрыть удивления. Он посмотрел по сторонам, а потом произнёс шёпотом:

— Как ты это узнал?

Он прервался, помолчал, а потом продолжил:

— Ты с ней говорил? Что она тебе сказала?

После этих слов у Эштона появился нескрываемо недовольный вид.

— Она сказала, что поцарапала трезубцем.

Я снова вступила в разговор:

— Каким, мать его, трезубцем?

Хотя сама фраза была агрессивной, я приложила большие старания, чтобы мой голос звучал просто заинтересованно.

Эштон посмотрел на меня так, будто говорил: «Разве это не очевидно?»— Ну давай, Эштон. Это не очевидно.

— Трезубец, который я ей подарил.

Казалось, что во время его разговора все были сосредоточены только на нём. Тишина вдруг заполнилась резким смехом всего класса.

Клара и так очень вспыльчивая. Это похоже на неё. Меня ещё сильнее накрыл смех, когда я представила Клару: мексиканку, очевидно маленького роста, хотя её характер будто добавлял ей ещё пару сантиметров.

Я выпалила:

— Эштон, если бы ты подарил мне трезубец, я бы поступила как Клара.

Пару девочек повернулись ко мне с улыбкой, кто-то тихо засмеялся. Кто-то дружески хлопнул меня по плечу.

Я смеялась, и весь класс смеялся вместе со мной.

Всё это веселье прервал звонок. Вдруг весь этот диалог уже не был таким важным.

Я стояла в дверном проёме класса, и мне казалось, что половина школы тоже. Все, кто был в классе, столпились в большую очередь. С каждым движением очередь почти не уменьшалась, но я знала: ещё чуть-чуть — и настанет момент, когда я смогу протолкнуться мимо всех и пойти к шкафчикам, где мы с Камилой обычно встречаемся.

Мои мысли прервало лёгкое постукивание по спине.

Это был Эштон. Наш рост был почти одинаковым, и я не могла рассмотреть, выше я или ниже. Но была уверена, что он выше Клары.

Эштон посмотрел на меня своими серьёзными и слегка расстроенными глазами. Его взгляд был мягким и по-доброму смотрел мне в душу.

— Ну ты же мне веришь?

Сказать, что верю?

Сложность была уже не в выборе стороны. Сложность была в том, что я никак не могла к нему повернуться.

Самым адекватным решением было бы кивнуть ему на место рядом со мной — или, скорее, на его отсутствие.

Эштон неловко протолкался через людей.

— Ты уверен, что это было когтями?

Я пыталась не звучать скептически. Эштон протянул руку и поднял её чуть выше, чтобы я могла её видеть. Он поставил левую руку поперёк — будто собирался пожать мою. Потом слегка согнул пальцы и провёл ими по воздуху.

Затем снова посмотрел на меня. Я подставила ухо, пытаясь поймать его слова, потому что он начал наклоняться ближе.

— У трезубца три острых наконечника. А там было пять линий.

Я бы сказала, что это не доказательство, но он начал приводить ещё доводы, будто догадавшись, о чём думаю я.

— И расстояние такое... понимаешь? Ну вот нельзя просто взять и сказать, что это трезубец. У людей есть интуиция. Или... знаешь, когда мы что-то уже видели раньше. Следы рук на снегу сложно перепутать с чем-то другим.

Я кивнула. Один раз. Кивать много раз означало слабое доверие. Два раза — значит, что расстроен от полученной информации. Один раз — как бы глупо не звучало, но так я выражала доверие.

На выдохе мои слова выстроились в:— Я верю тебе, Эштон.

Невольно мои губы расползлись в улыбке, что вызвало у Эштона лёгкую ухмылку. Но его брови нахмурились в недоумении.

Я повернула голову вперёд. Уже не видела людей — только свободное пространство между ними. Я пробегала между ними, иногда толкая некоторых. Это могло вызвать недовольство, но они явно не выспались, и их реакция была хуже деревянной табуретки, как говорит Камила.

Мой рюкзак бил меня по спине при каждом быстром движении ног.

Я уже не понимала, куда бегу. Мои ноги двигались интуитивно. И, как ни странно, я пришла именно туда, куда нужно.

Камила стояла ко мне спиной, тянулась к верхнему шкафчику.Я подпрыгнула и положила руки ей на плечи. Из шкафчика вырвался её короткий писк.Она резко повернулась ко мне лицом, всё ещё сжимая в руках учебник по математике.