Глава 4

Илья стал моим проводником в мир, где боль отступала перед красотой. Мы бродили по крышам Петербурга, рисовали закаты, говорили до рассвета. Впервые за долгое время я чувствовала себя живой.

— Ты словно солнце, — шептал он, — которое долго пряталось за тучами...

Его прикосновения обжигали, его поцелуи лишали рассудка. Я тонула в его объятиях, забывая обо всём на свете. Но где-то в глубине души теплилось тревожное чувство.

«Слишком хорошо, чтобы быть правдой», — шептал мне  внутренний голос.

Каждый день с Ильёй превращался в головокружительный вихрь эмоций, от которого перехватывало дыхание. Мы встречались в самых неожиданных местах: в полутёмных кафе с запахом свежесваренного кофе, на пустынных набережных, где ветер играл нашими шарфами, в крошечных антикварных лавках, где он выбирал для меня безделушки с загадочной улыбкой.

Его прикосновения были как электрический ток — стоило ему случайно задеть мою руку, и по всему телу пробегала дрожь. Когда он обнимал меня, мир растворялся в тумане, а когда целовал — время останавливалось. В эти мгновения я забывала обо всём: о пустоте квартиры, о ноющих ранах прошлого, о вопросах, на которые не было ответов.

Мы говорили ночами напролёт. Он рассказывал о своих картинах, о том, как видит мир — сквозь призму боли и красоты, как два неразделимых начала. Я слушала, затаив дыхание, и ловила себя на мысли, что его взгляд проникает глубже, чем кто‑либо когда‑либо. Он говорил:

— Ты как незавершённая картина. Я хочу писать тебя снова и снова, пока не найду тот единственный оттенок, который сделает картину совершенной.

Я смеялась, но внутри что‑то трепетало. Его слова обволакивали, как сладкий сироп, и я тонула в них, не желая всплывать.

Но где‑то на краю сознания, как назойливый шёпот, звучал тревожный голос:

«Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком ярко, чтобы длиться вечно».

Однажды ночью, когда мы сидели на крыше его студии, глядя на огни города, он прошептал:

— Если бы я мог остановить этот момент… Если бы мог сделать так, чтобы ты всегда была вот такой — улыбающейся, тёплой, моей.

Я прижалась к нему, закрыв глаза. В тот миг мне казалось, что ничего больше не нужно. Что всё остальное — лишь тени, которые рассеются с рассветом.

Но тени не рассеялись. Они лишь сгустились.

Сначала это были мелочи — едва уловимые трещины в идеальном фасаде.

Илья стал задерживаться. «Работа», — говорил он, но в его голосе звучала натянутая нотка, которую раньше я не замечала. Иногда он резко обрывал разговор, если я задавала слишком прямые вопросы, или уходил в другую комнату, чтобы ответить на звонок.

Однажды я случайно увидела его телефон, лежащий на столе. Экран вспыхнул уведомлением:

«Ты должен решить это СЕЙЧАС. Иначе всё полетит к чертям».

Прежде чем я успела разглядеть имя отправителя, Илья вошёл в комнату и резко схватил телефон, спрятав его в карман.

— Прости, это по работе, — сказал он, но взгляд его был холодным, чужим.

Я попыталась улыбнуться, но внутри всё сжалось.

Потом начались ночные звонки. Я просыпалась от тихого вибрационного гула, доносившегося из гостиной. Однажды я встала, чтобы проверить, и увидела его силуэт в окне — он говорил тихо, почти шёпотом, но в интонации слышалась ярость.

— Я не могу всё бросить из‑за неё! — прошипел он в трубку.

Когда он обернулся и увидел меня, лицо его мгновенно смягчилось.

— Это клиент, — объяснил он, подходя ближе и обнимая меня. — Прости, что разбудил.

Но я чувствовала, как его руки дрожат.

Я начала замечать и другие странности. Он стал рассеянным, иногда замолкал на полуслове, уставившись в одну точку. В его мастерской появились закрытые ящики, которые он поспешно запирал, если я заходила без предупреждения. А однажды я нашла в кармане его куртки смятый билет на поезд — отправление было три дня назад, но он утверждал, что никуда не ездил.

— Илья, что ты скрываешь? — спросила я в очередной раз, когда он снова уклонился от ответа.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой раньше у меня замирало сердце. Но теперь в ней было что‑то искусственное, как у актёра, забывшего текст.

— Ничего, что могло бы тебя расстроить, — сказал он, проводя рукой по моим волосам. — Просто… дела.