Глава 4

Запах смолы и влажного леса разошелся по пространству. В каменную тишь покоев графини принесли неглубокую, дубовую купель на железных обручах. Её водрузили на толстый холст, расстеленный на пол у самого камина. Затем потянулась вереница.Оруженосцы, сбросившие кольчуги, и кухонные мальчишки, красные от напряжения, тащили по винтовой лестнице бесконечную цепь вёдер. Их железные обручи поскрипывали в унисон с тяжёлым дыханием и подгонками Алис. Леденящая, прозрачная вода из колодца, пахнущая подземной глиной, обжигала детские руки. Как и дымящаяся паром, с бледными кругами жира на поверхности. Они смешивались в купели с шипением, наполняя комнату влажным, густым туманом.Алис, хозяйственно покрутившись у сундука, стала бросать в воду дары кладовой: жмени сушёной лаванды, что отдавали скупой осенний аромат, лепестки роз, хранившие в себе опылённую пыльцу, веточку розмарина для ясности ума. Всё это кружилось на поверхности, как приправа для мясного бульона. Камеристка плеснула туда кувшин вина, чтобы укрепить кожу, и ложку мёда, чтобы напитать.Когда пар перестал жечь щёки, Алис кивнула. Слуги удалились, задернув за собой тяжёлый гобелен у двери. Поленья продолжали скромно потрескивать в камине, перебивая мягкое шлёпанье воды о дубовые борта.И только тогда холод шёлковой постели окончательно разбудил Элизабет в пол седьмого утра. Она не сразу распахнула веки, сначала медленно потерла кожу пальцами, тягостно вздохнула, затем уже повернула голову в бок. Пустота. Тепло мужского тела смешалось с неприятным сквозняком, оставив после себя лишь зябкость.Девушка, в простой льняной сорочке, направилась в соседний зал, подошла вплотную к купели. Осторожно ступила в воду, напрягая каждую мышцу. Сначала ступни, обожжённые жаром, икры, бёдра... Замерла на миг, привыкая к температуре, а затем погрузилась целиком, с тихим стоном облегчения, откинув голову на мягкий валик.Тепло окутало женское тело, как шерстяное одеяло. Стук молота в кузнице утих, тяжёлые взгляды советников исчезли из памяти. Алис присела на низкий стул, взяв кувшин в руки, и начала лить воду на заплетённые косы хозяйки.— Где граф? — бросила Элизабет.— В одном из восточных приходов вспыхнул спор между ремесленными гильдиями. Такие вопросы негоже пускать на самотёк, разгорится распря.— Конечно, — произнесла она вслух, скорее для себя. — Никак нельзя.Алис ничего не сказала, ведь девушка закрыла глаза.Днём графиня приказала подать экипаж.— Закрытую карету и полный эскорт, — отчеканила она, пока Алис застёгивала на ней тёмно-зелёное, строгое платье из камлота, подбитое тёплым бархатом. — И приготовьте гербовую накидку.Шесть всадников в полных латах кольцом окружили тяжёлую карету: двое врезались клином в толпу впереди, двое прижались к самым дверцам по бокам, и ещё двое замыкали шествие. Их стальные спины были обращены к экипажу, прикрывая его от любого подхода с тыла. Внутри глухой, дубовой колыбели, отгороженной от мира решётчатым окошком, сидела Элизабет. Устроившись на кожаном сиденье, она с удовлетворением отметила беззвучные команды старшего оруженосца. Порядок.Колеса застучали по булыжникам, выезжая из замковых ворот на крутой спуск к городу. Воздух, промозглый и пропитанный дымом, щипал щёки. Элизабет смотрела на знакомые крыши, на пар, вьющийся из сотен труб, на спешащих по своим делам горожан. Её мысли, ещё четыре часа назад тонувшие в вялой неге воды, теперь снова были о творчестве. Она думала о витраже, о том, как солнечный свет должен был падать сквозь изображение святого Луки, покровителя ремесленников.Они уже миновали квартал красильщиков, где воздух густо пах уксусом и квасцами, и выехали на Крафштрассе, широкую улицу, ведущую прямиком к Соборной площади. Именно здесь, у развилки, экипаж сначала замедлил ход, а затем и вовсе встал. Впереди была не обычная утренняя толчея. Это была стена из спин, затылков и поднятых голов. Гул, долетавший до них, был низким и тревожным. В нём слышался тот же животный электризующий трепет, что и перед началом рыцарского турнира.— Что происходит? — спросила Элизабет, наклоняясь к стражнику.— Казнят на эшафоте, ваше сиятельство.Эшафот. Была ли эта смерть причинена рукой её драгоценного мужа? Его ль нежная рука поставила оттиск?Экипаж дальше проехать не мог. Графиня почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с погодой.— Остановитесь здесь, — приказала она кучеру. — Я посмотрю.— Ваше сиятельство, — мгновенно вставила Алис, её обычно суровое лицо исказила тревога.— Я посмотрю, — отрезала Элизабет, слегка двигая шторку пальцем.На высоком деревянном помосте, на фоне мрачного неба, стояли трое. Городской пристав в красно-чёрной мантии, читающий что-то с пергамента. Палач — грузный мужчина в кожаном фартуке, с опущенными руками. И между ними — осуждённый.Это был не разбойник с лицом, изуродованным пороком, а молодой человек. Худой, в простой холщовой рубахе. С тёмными вьющимися волосами, спадающими на лицо. Но даже с опущенной головой в его позе читалось не раскаяние, а отчаянная гордость. Руки были связаны за спиной.И тогда Элизабет увидела его запачканные пальцы. Пятна краски, синие и зелёные, въевшиеся в кожу у ногтей. Это был кто-то из цеха. Может быть, и тот самый подающий надежды миниатюрист, о чьих работах ей говорил местный иконописец.Пристав закончил читать пергамент и сделал шаг в сторону. Из-за спины палача двое помощников вынесли и водрузили на край эшафота деревянный щит. На нём была прибита икона.На грубом холсте был написан мужчина. Простой угольщик, каким их сотни трудились в лесах графства. Его лицо было измождённым, закопчённым, со следами усталости в уголках глаз. Элизабет оценила твёрдую линию, смелый мазок. Лицо написано с таким пронзительным, немым достоинством, что у неё дрогнули ресницы. И вокруг головы угольщика, тонкой, почти насмешливой кистью, был выведен золотой нимб.Толпа, увидев это, взревела восторгом от предстоящего наказания за такую дерзость.— Богохульник! — неслось со всех сторон. — Святотатец! Извратил лик! На костёр его!Пристав, перекрывая рёв, выкрикнул последние слова приговора. Они долетели до Элизабет обрывками, но смысл был ясен:— ...за насмешку над каноном и волей Божьей... приговаривается к урезанию языка... и ослеплению раскалённым железом!В груди залегла тяжесть от осознания кары, предстоящей юному таланту, что навсегда лишится способности лицезреть мир, родные стены, кисти, мать, что будет горестно рыдать и биться об порог церкви.В руке палача блеснули тонкие щипцы. Второй помощник поднёс к ним жаровню, из которой валил едкий серый дым. Концы щипцев начали накаляться, сначала тёмно-вишнёвыми, затем оранжевыми, наконец ослепительно белыми в самом острие.Молодой художник задрал голову. Его широко раскрытые глаза не искали спасения. Они, казалось, в последний раз жадно впитывали мир, острые шпили собора, чьи-то лица в толпе. Казалось, его взор на долю секунды даже встретился со взглядом Элизабет.Палач грубо схватил его за волосы, оттянув голову назад. Второй служитель, с деревянной колодкой в руках, приблизился, чтобы разжать ему челюсти.И в этот миг, за миг до того, как раскалённое железо должно было коснуться плоти, а немой крик вырваться из глотки, которую готовились лишить языка, Элизабет де Рувр, урождённая д'Эгремон, осознала.Она дала себе обет, крепче любой клятвы на библии. Она никогда не покажет миру свою последнюю картину.