Глава 1 | Точка невозврата

Майами притворялся раем.

Он делал это так убедительно, что даже люди, которые продавали здесь свою душу за вид на океан и правильную геолокацию в соцсетях, начинали верить — особенно по утрам. Когда солнце заливало побережье мягким золотом, а океан за стеклянными виллами выглядел так, будто никогда не видел ни одной человеческой трагедии.

В такие утра легко было поверить, что ничего плохого в мире не существует. Ни боли. Ни потерь. Ни детей, которые учатся красиво разрушать себя, потому что никто не научил их жить иначе.

Солнце било прямо в лицо, будто пыталось добить. Я застонала и машинально прикрылась рукой. Голова раскалывалась с такой изысканной жестокостью, словно внутри кто‑то методично разбивал хрусталь. Но я пыталась вспомнить три вещи:Где я. Кто я. И почему моя голова ощущается как руины древнего храма после точечного удара.Ответ на третий вопрос пришёл быстрее остальных. Текила. Много. Потом что‑то прозрачное и очень неудачное.В памяти всплыло лицо Алины — она кричала, что я не умею вовремя останавливаться. Я тогда ответила, что останавливаться — удел людей без фантазии. Сейчас эта реплика казалась мне вершиной идиотизма.

Где‑то рядом хрипела музыка. Что‑то электронное. Мёртвое. Как последний пульс вечеринки, которую давно пора было похоронить. Вода в бассейне искрилась так безупречно, будто не плавали в ней пластиковые стаканы, чей‑то бюстгальтер и остатки вчерашнего морального разложения. Я медленно села на шезлонге. Желудок недовольно сжался. Мир покачнулся. Перед глазами всё поплыло, словно кто‑то встряхнул реальность и забыл вернуть фокус.

— Живая? — раздался голос справа.

Подруга сидела на плитке, прислонившись к стеклянной стене дома, и курила так элегантно, будто даже похмелье не смело нарушить её статику. Но идеальное, дорогое, серебряное платье выглядело так, будто она в нём пережила гражданскую войну. А по выражению лица было ясно: ощущения у неё такие же, как у меня.

— Смотря в каком философском смысле, — пробормотала я.

Я попыталась убрать волосы с лица и обнаружила на запястье чужой мужской галстук. Прекрасно. Ещё один трофей, происхождение которого останется загадкой.Алина протянула мне бутылку воды.

— Пей.— Если там яд, сделай вид, что тебе жаль.— Не льсти себе.

Я сделала несколько жадных глотков. Вода была тёплой — отвратительно. Но организм был слишком жалок, чтобы протестовать.Затем оглядела двор. Вчера всё выглядело эффектно: сотни свечей, белые диваны, музыка, люди, слишком красивые, чтобы быть счастливыми. Сегодня это напоминало место преступления.

У дальнего края бассейна в обнимку спали двое людей, которых я не узнавала. Хотя, если честно, это мало о чём говорило. После полуночи на наши вечеринки начинали стекаться лица, которых никто не приглашал, но все почему‑то знали. Богатство вообще обладало странной способностью притягивать паразитов.Хотя иногда мне казалось, что мы сами были главными паразитами этого мира.На газоне кто‑то оставил дизайнерские туфли — стоили они больше, чем средняя месячная зарплата учителя литературы в России. Бабушка бы сказала, что именно поэтому мир и катится к чёрту. При мысли о ней что‑то неприятно кольнуло внутри. Я не звонила ей уже почти месяц. Она наверняка обижалась. Хотя никогда бы в этом не призналась. Валентина Анатольевна презирала любую форму эмоционального шантажа. Даже заслуженного.

— Который час? — спросила я.Алина подняла телефон, поморщилась от яркости экрана.— Двенадцать сорок три.— О, отлично. Значит, я проспала всё, что могла.

Я уже собиралась встать, когда заметила, что она смотрит куда‑то мне за спину — слишком внимательно.— Что такое?— Твоя мать здесь.

Похмелье мгновенно отступило. Не полностью. Но достаточно, чтобы страх успел занять своё место.

— Что?— Уже минут пятнадцать её машина стоит около двора.

Я резко повернулась к дому. Сквозь панорамные окна была видна гостиная и силуэт — высокий, статный, неподвижный. Моя мать умела стоять так, будто даже гравитация вынуждена была соблюдать дистанцию.

— Почему ты меня не разбудила?

Алина пожала плечами:

— Я не вмешиваюсь в семейные катастрофы. Это противоречит моим моральным принципам.

Подать язвительный комментарий — мгновенно. Очень в её духе.

— У тебя есть моральные принципы? — выгнув бровь, я вопросительно посмотрела на неё.— Конечно.

Поднявшись, пол под ногами качнулся, голова протестующе загудела.

— Я просто редко ими пользуюсь, — добавила она.

Даже сейчас я усмехнулась. В этом была вся Алина. Ледяной сарказм как форма заботы. Мы дружили уже лет 15. С тех пор как сели за одну парту в школе и за первые десять минут умудрились довести до нервного тика нашего классного руководителя.

— Если через пол часа я не выйду, расскажи полиции, что я была молода и красива.— Они и так это увидят.— Алина, — я недовольно фыркнула.— Ладно. Скажу, что ты ещё и периодически была умной.

Я показала ей средний палец и пошла к дому. С каждым шагом внутри росло неприятное ощущение. Марина Волкова никогда не появлялась без причины. Тем более здесь. Тем более утром. Тем более после вечеринки, масштаб которой даже по нашим меркам выглядел слегка уголовно наказуемым.

Дом встретил меня холодом кондиционеров и запахом дорогого парфюма и алкоголя. Гостиная выглядела так, будто по ней пронёсся торнадо с кокаиновой зависимостью: разбитый бокал, разлитое вино, карты на полу, чей‑то пиджак на люстре. Даже для нас это был перебор.

Мать стояла у окна: светлый брючный костюм, идеально уложенные волосы, безупречный макияж. Лицо женщины, которая могла объявить о твоём банкротстве тем же тоном, что и о хорошей погоде.

На диване сидел Тим. И вот это было по‑настоящему странно. Мой брат никогда не выглядел тихим — даже в отключке, даже под кайфом. В нём всегда было какое‑то внутреннее движение, нерв. Сейчас он сидел неподвижно, уставившись в пол. Пальцы дрожали. И я мгновенно поняла: произошло что‑то плохое. Он был похож на меня — те же тёмные волосы, тот же упрямый подбородок с небольшой ямочкой посередине. В его лице всегда была страсть: высокие скулы, резкие линии, взгляд, который мог быть и насмешливым, и обжигающе серьёзным. Сейчас этот взгляд потух. Под глазами залегли тени, кожа казалась бледнее обычного, а губы, обычно растянутые в дерзкой усмешке, были плотно сжаты.

— Доброе утро, Евгения, — произнесла мать.

Полное имя. Как мило. Значит, день официально признан катастрофой.

— Мам, — я подошла ближе.

Тим поднял взгляд и попытался улыбнуться. Получилось так жалко, что внутри всё похолодело.

— Ты выглядишь как дерьмо, — сказала я.— А ты как его дорогая версия, — отозвался он.

Ну вот. Значит, ещё не умер. Уже легче.

Мать посмотрела на нас так, как патологоанатом смотрит на вскрытый труп — её взгляд всегда заставлял всё сжиматься внутри, а тревожность увеличиваться в десять раз.

— Вы оба ведёте себя так, будто у вас нет будущего, — её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Тимофей — старший. Он должен быть опорой, примером. А вместо этого вы оба катитесь в пропасть. Ещё пара таких ночей — и кто‑то из вас не проснётся вовсе.Я медленно повернулась к брату. Он не поднял глаз. Его пальцы всё ещё дрожали.

— Это угроза? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.— Это реальность, — отрезала мать. — Поэтому я приняла решение. Вы возвращаетесь в Петербург. Сегодня вечером.

— Прости, что?!— Сегодня вечером, — повторила она твёрдо. — Никаких «но». Никаких «может быть». Вы уезжаете. Оба.

Я посмотрела на Тима. Он пожал плечами:

— Кажется, нас депортируют.— Заткнись, — резко бросила я.

Он удивлённо поднял брови. Мы оба знали: если я начинаю говорить таким тоном, значит, мне страшно. Очень.

— Объясни нормально, — повернулась я к матери. — Что значит «возвращаемся»?— Это значит, что с этого дня никакого Майами. Никаких вечеринок. Никакой иллюзии взрослой жизни, которую вы построили на песке. Вы вернётесь туда, где вас научат отвечать за свои поступки.— Вообще‑то я закрыла последний семестр лучше половины факультета.— Представляю, чего бы ты добилась, если бы иногда появлялась на парах не подшофе.

Удар. Точный. Как всегда. Мать никогда не повышала голоса. Ей это было не нужно. Она владела искусством уничтожать людей интонацией.

— Ты перегибаешь, — я сжала кулаки, чувствуя, как закипает кровь. — Ты не можешь просто так взять и выдернуть нас отсюда. Мы же не дети. Ты не можешь решать за нас.— Нет, Женя, — мать повернулась ко мне, и её взгляд пронзил насквозь, — это вы перегнули. Вы забыли, кто вы такие. Забыли, что у вас есть семья, будущее, ответственность. Так что не устраивай спектаклей.

В её словах была правда — горькая, колючая, но правда. И от этого становилось ещё больнее.

— Но Питер? Ты серьёзно? — я попыталась перевести всё в шутку, хотя голос предательски дрогнул. — Ты хочешь отправить двух эмоционально нестабильных людей в город вечной депрессии?— Петербург переживёт, — отрезала она.— А я нет.— Переживёшь, — её тон не допускал возражений.

Её глаза были удивительно спокойными. Холодными. И очень уставшими. Я вдруг заметила тонкие морщинки у глаз, которых раньше не видела. Впервые за долгое время я увидела в ней не всесильную Марину Волкову, а просто женщину — уставшую, измученную нашими выходками.

— Я слишком долго надеялась, что вы сами остановитесь, — продолжила она тише. — Что вам хватит ума понять, где заканчивается свобода и начинается саморазрушение. Очевидно, я переоценила вас обоих.

Это задело. Глубоко. Потому что часть меня знала: она права. И я ненавидела её за это — за то, что она видела меня насквозь, за то, что была права, когда я так отчаянно хотела доказать обратное.

Тим поднялся с дивана. Пошатнулся. Я машинально вскочила и подхватила его за локоть. Он посмотрел на меня — впервые за всё утро без своей привычной ухмылки.

— Что с тобой? — тихо спросила я.

Он криво усмехнулся:

— Мёртвый внутри считается диагнозом?

Я перевела взгляд на мать. Она уже направлялась к выходу, но у двери остановилась и, не оборачиваясь, сказала:

— Приберитесь и собирайте вещи. Самолёт в восемь.

И ушла.

В доме стало тихо. Так тихо, что я слышала плеск воды в бассейне, далёкий крик чайки и собственное неровное дыхание. Тим опустился обратно на диван. Закрыл лицо руками. Я села рядом. Некоторое время мы молчали.Потом он хрипло сказал:

— Как думаешь, отец меня убьёт?— Нет, — ответила я слишком быстро.— Спасибо за поддержку.

Я пожала плечами:

— Он сначала наймёт кого‑то. Сам мараться не станет.

Братишка рассмеялся. И я тоже. Нервно. Глупо. До боли. Потому что если не смеяться, оставалось только признать, насколько мы оба напуганы. А к этому никто из нас не был готов.Он поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах читалась та же мысль, что и у меня в голове: «Что дальше?»

После того как мама покинула наш обитель зла, я направилась собирать вещи. Стоя посреди спальни, глядела на открытый чемодан, который казался насмешкой — он будто говорил: «Ну что, Женя, это всё, что ты возьмёшь с собой из своей прежней жизни?»Алина молча сидела на кровати, наблюдая за моими метаниями.

— Ты правда поедешь? — наконец спросила она.— А у меня есть выбор? — я швырнула в чемодан пару платьев, не особо заботясь о порядке. — Мама умеет добиваться своего.— Но ты же всегда находила способ выкрутиться.— Видимо, я исчерпала лимит выкрутасов.

Она вздохнула и встала, подошла ближе.

— Что‑то здесь не так, — тихо сказала Алина. — С Тимом. И с твоей матерью. Они оба какие‑то... загнанные.

Я замерла, держа в руках кожаный ремень с массивной пряжкой — один из тех аксессуаров, которые я любила за их нарочитую брутальность.

— Думаешь, дело не только в наших вечеринках?— Уверена. Но они тебе ничего не скажут.

Я бросила ремень в чемодан и села на край кровати.

— Знаешь, что самое обидное? — прошептала я. — Я ведь почти поверила, что могу жить так, как хочу. Без оглядки на семью, на репутацию, на все эти дурацкие правила.— И что теперь?— Теперь я еду назад. В клетку с позолотой.

Алина помолчала, потом решительно встала.

— Тогда сделай так, чтобы клетка не захлопнулась.

Она была моей лучшей подругой и к тому же полной противоположностью: я — взрыв эмоций, она — холодный расчёт. Но мы как‑то дополняли друг друга. Два полюса одного безумия. В этом был наш секрет — в том, как мы уравновешивали друг друга: я гасила её ледяной рассудок своим пламенем, а она остужала мой огонь трезвым взглядом.

— Ты поедешь с нами? — с надеждой спросила я.

На секунду в её глазах мелькнуло что‑то хрупкое, почти уязвимое — то, что она так тщательно прятала за маской цинизма и сарказма. Но уже в следующее мгновение маска вернулась на место.

— Нет, — отрезала она. Слишком быстро. Слишком твёрдо.— Что?— Я не полечу, — повторила она спокойнее. — Не в этот раз.— Но почему? — я шагнула к ней, пытаясь поймать взгляд. — Мы же всегда были вместе. Ты и я. Против всего мира.

Алина покачала головой:

— Потому что если мы обе уедем, исчезнет что‑то важное. То, что держало нас на плаву здесь. Этот город, эта свобода, этот хаос — они были частью нас. Без них мы... потеряемся.— Мы можем создать это где угодно, — возразила я.— Не так, Джесс. Не так. — Она посмотрела мне прямо в глаза, и в этот раз в её взгляде не было ни капли иронии. Только чистая, незамутнённая правда. — Ты должна вернуться. Тебе нужно пройти через это. А я... я останусь здесь. Буду тем, кто помнит, какой ты была. Кто напомнит тебе, если ты забудешь. И в конце концов, лето же — ну какой мне Питер? У меня тут столько свиданий намечено.— Ты уверена? — прошептала я.— Абсолютно, — кивнула Алина. — Это не прощание. Мы же увидимся через пару месяцев.

Спустя три часа в холле нас уже ждал водитель.

— Пять минут до отъезда, — коротко сообщил он.

Алина подошла ко мне, обняла крепко‑крепко.

— Помни, — шепнула она на ухо, — ты сильнее, чем думаешь. И если понадобится, я приеду к тебе в этот ваш мрачный Петербург и устрою там такой хаос, что твоя мама пожалеет, что связалась с нами.

Я рассмеялась сквозь подступившие слёзы:

— Обещаешь?— Клянусь. — И звони мне каждый день. Каждый час. Каждую минуту, если понадобится.

Мы обменялись последними объятиями, и я направилась к машине. Тим шёл рядом.

— Готова? — спросил он.— Нет, — честно ответила я. — Но я не сдамся.— Знаю, — брат положил руку мне на плечо. — В этом вся ты.