3

Мегуми доедает рис. Аккуратно закрывает пустой контейнер, убирает палочки в специальный чехол — потёртый, но чистый. Он не торопится. Даже не глядит на Сукуну, который всё это время сидит напротив, лениво ковыряя стейк и не сводя с него тяжёлого взгляда.

— Спасибо за компанию, Фушигуро -ответил Сукуна  смотрят на Мегуми. Мегуми встаёт, закидывает рюкзак на плечо. Голос ровный, вежливый. Абсолютно ничего лишнего.

— Я тебя не приглашал, — отвечает Мегуми на незаданный вопрос и разворачивается к выходу.

В столовой по-прежнему тихо. Полсотни пар глаз следят за каждым его шагом. Кто-то усмехается, кто-то отворачивается с презрением.

И тут три омеги — те самые, с первой парты — сидят у прохода. У них на столе три подноса с недоеденными десертами, высокие стаканы с молоком (здесь подают органическое, из префектуры Хоккайдо, двадцать долларов за стакан) и идеальные причёски, на которые уходит час каждое утро.

Лидер этой маленькой стайки — тот самый, который толкнул Мегуми в классе. Его зовут Юки, он сын председателя фармацевтического гиганта, и он привык, что мир прогибается под него.Мегуми проходит мимо.Юки незаметно вытягивает ногу.Подножка точная, отработанная — не первый раз. Мегуми не успевает среагировать. Его нога цепляется, тело резко уходит вперёд, рюкзак соскальзывает с плеча, он падает на одно колено, пытается удержать равновесие — но в следующую секунду кто-то из омег сзади, смеясь, опрокидывает свой стакан.Белое, холодное молоко заливает голову Мегуми.Оно стекает по волосам, по лицу, за воротник рубашки. Капает на парту, на пол. Мегуми замирает на секунду — мокрый, в молоке, с разбитой губой (ударился, когда падал) — и выглядит так, будто его только что вытащили из помойки.

— Ой, прости, — голос Юки сочится фальшивой заботой. — Я такой неуклюжий.

— Руки-крюки, — хихикает второй омега.

— Он сам виноват, не смотрит под ноги, — добавляет третий.

Они смеются. Громко. Не скрываясь.

Никто в столовой не вмешивается. Альфы отворачиваются — не их проблемы. Омеги опускают глаза — так безопаснее.

Сукуна видит всё.Он сидит за столиком в трёх метрах. Видит, как Мегуми падает. Как молоко разлетается белыми брызгами. Как этот зеленоглазый омега на секунду замирает — и в его глазах мелькает что-то, похожее на усталость. Не боль. Не обида. Просто тяжёлая, выматывающая усталость человека, который слишком привык к такому обращению. Что-то внутри Сукуны щёлкает.Не злость. Злость — это холодное, контролируемое чувство, которое он носит как оружие. Это другое. Горячее. Слепое. То, что отец годами выбивал из него тренировками и дисциплиной.

Сукуна медленно поднимается.

Стул отъезжает назад с тихим скрежетом по мраморному полу.

Юки замечает его первым. Его смех обрывается, как будто кто-то перерезал нитку. Лицо бледнеет за секунду.

— Рёмен-сан... — голос второго омеги дрожит.

Сукуна не торопится. Он идёт к ним размеренным шагом — тем самым, который его учитель по боевым искусствам называл «шагом смерти». Не быстрым. Не медленным. Просто неотвратимым.

Он останавливается в полуметре от столика и смотрит на трёх омег сверху вниз.

Они дрожат.

Не притворно. Не для вида. Их трясёт крупной дрожью, потому что перед ними — сын главы клана Рёмен. Тот, чей отец в прошлом году лично посетил семью парня, посмевшего оскорбить его сына. Тот, о ком ходят слухи, что он убил человека в пятнадцать.

— Кто, — голос Сукуны тихий, вкрадчивый, — пролил молоко?

Юки открывает рот. Закрывает.

— Я... это... случайно...

Сукуна наклоняет голову. Улыбается — той улыбкой, от которой у его спарринг-партнёров подкашиваются колени.

— Случайно, — повторяет он. — Значит.

Он делает один шаг вперёд. Ровно один.

Юки вскрикивает — тонко, по-детски — и отшатывается назад, опрокидывая свой стакан. Второй омега роняет поднос. Третий просто бежит — не идёт, не пятится, а бежит, расталкивая локтями, к выходу.

Сукуна дёргается. Не сильно — чуть заметное движение плечом, как будто собирается сделать шаг следом.

Этого достаточно.

Юки срывается с места и вылетает из столовой быстрее, чем Сукуна успевает моргнуть. Второй омега — за ним. Подносы гремят, стаканы разбиваются, кто-то кричит.

Тишина.

Сукуна поворачивается. Мегуми уже стоит.Он поднялся сам. Без чьей-либо помощи. Рукой вытирает молоко с лица, отряхивает колени. Волосы слиплись белыми прядями, рубашка промокла насквозь и прилипает к телу, просвечивая контуры худых, но жилистых плеч.

Он не плачет. Не жалуется. Даже не смотрит на Сукуну.

Просто поднимает рюкзак — мокрый, с белыми разводами — и идёт к выходу.

— Стой, — голос Сукуны останавливает его.

Мегуми замирает. Поворачивает голову. Зелёные глаза — уставшие, но спокойные.

— Спасибо, — говорит Мегуми. Коротко. Вежливо. Без тепла.

Сукуна протягивает руку — хочет коснуться его плеча, убрать мокрую прядь с лица, сделать хоть что-то.

Мегуми делает шаг назад.

— Не надо, — тихо говорит он. И уходит.

Сукуна остаётся стоять с протянутой рукой. Смотрит, как мокрая спина исчезает за дверью столовой.

Вокруг — ни звука.

Он медленно опускает руку. Сжимает пальцы в кулак.

Сукуна выходит из столовой. Он не идёт в столовую. Не идёт в класс. Он идёт к туалетам на втором этаже — тем, которые дальше от основного крыла, где никого нет.

Он слышит воду.

Сукуна останавливается у двери и смотрит в щель.

Мегуми стоит над раковиной. Он снял пиджак — тот висит на крючке мокрым комком. Рубашка тоже снята — осталась только тонкая белая майка, под которой видно, насколько он худой. На боку — свежий синяк. Тот самый, от удара о парту.

Мегуми наклоняется к крану, промывает волосы под холодной водой. Молоко смывается, но волосы остаются мокрыми. Он достаёт из рюкзака маленькое полотенце — старое, выцветшее — и вытирает лицо, шею, плечи.

Он делает это без спешки. Без злости. Просто — делает, потому что больше некому.

Сукуна смотрит на его отражение в зеркале.

Мегуми поднимает глаза и встречает его взгляд.

Секунда.

— Ты следишь за мной? — спрашивает Мегуми без страха. Просто устало.

— Проверяю, — Сукуна открывает дверь и входит.

Туалет пахнет дезинфекцией и холодной водой. Сукуна закрывает за собой дверь — щёлкает замок.

Мегуми не двигается. Стоит в одной майке, мокрый, бледный, с разбитой губой. И смотрит на самого опасного альфу в стране.

— Дай, — Сукуна протягивает руку к его полотенцу.

Мегуми молчит.

Сукуна забирает полотенце сам — осторожно, медленно, давая время отстраниться. Мегуми не отстраняется.

Сукуна начинает вытирать его волосы. Аккуратно. Не так, как он делает что-либо — не грубо, не жёстко. Почти нежно.

Мегуми замирает и Сукуна смотрит в его глаза....