~ Эпилог. Два берега ~

1950 год. Пять лет после войны.

Мы с Патрицией сидим на крыльце нашей школы. Мне двадцать семь. Ей двадцать шесть. Я всё ещё работаю учителем немецкого — учу детей языку страны, которая сожгла наши деревни. Дети не виноваты. И язык не виноват. Мои ученики зовут меня «фрау ДМ». Я не поправляю. Фрау так фрау.

Патриция работает в местной больнице медсестрой. Её руки, которые когда-то сжимали край стула на допросе, теперь перевязывают чужие раны. Она научилась не вздрагивать от криков. Но иногда по ночам она всё равно плачет. Я молчу. Обнимаю. Жду.

Даша и Миша в моей голове затихли. Они не ушли. Просто перестали спорить. Даша иногда шепчет: «Посмотри, какие облака». Миша изредка считает: «Пять лет, шесть месяцев, двенадцать дней — столько мы уже здесь». Они — часть меня. Как шрамы на сердце.

Корнеплод и Лера живут в соседнем доме. Корнеплоду двадцать пять. Лере двадцать четыре. Они младше нас, но война состарила их быстрее.

Корнеплод так и не снял форму. Не военную — он работает лесником. Ходит в кирзовых сапогах, рыжие кудри лезут из-под кепки. Все в округе знают его как «дядю Корню». Никто не догадывается, что внутри этого мужика с собачьими глазами — женское тело. Кроме Леры. Лера знала всегда. И ей всё равно.

Лера печёт хлеб на всю улицу. Её буханки пахнут домом. Она научилась улыбаться, но иногда замирает и смотрит в одну точку — туда, где заканчивается лес и начинается тишина. Война не отпускает.

По вечерам Корнеплод и Лера сидят на своём крыльце. Он чинит что-нибудь — лопату, велосипед, старые ножницы. Она вяжет. Иногда они не говорят часами. Им не нужно слов. Они просто есть. Друг у друга.

Вика приезжает раз в месяц. Ей двадцать четыре.

Она замужем за Алексеем. Алёша — бывший военный, танкист. Под Курском его сожгло в танке. Он выжил, но лицо и руки навсегда остались в рубцах. Он некрасивый, молчаливый, но добрый. Вика любит его не за лицо — за то, что он не спрашивает о прошлом. За то, что он просто молчит рядом, когда ей плохо.

У них две дочери. Старшую, Настю, Вика родила в сорок шестом — через год после победы. Младшую, Веру, — в сорок девятом. Сейчас Насте четыре, Вере чуть больше года.

Настя растёт — светлые ровные волосы, угловатое лицо, спокойные голубые глаза. Вылитая та Настя, которую расстреляли на площади. Та же серьёзность, та же тихая улыбка. Вика не говорит об этом вслух, но я вижу, как у неё дрожат губы, когда дочь поправляет волосы — совсем как та, другая.

Вера ещё маленькая, пухлощёкая, с отцовскими серьёзными глазами. Она пока не говорит — только мычит и тянет руки к матери.

В день смерти Насти Вика всегда приезжает одна. Мы сидим на крыльце, пьём горький чай. Корнеплод приносит тушёную капусту — любимое блюдо Насти. Лера молча ставит на стол лишнюю тарелку. Никто не садится на неё. Но она стоит.

Вика не плачет. Она рассказывает, как Вера вчера разбила кружку, как Настя научилась читать по слогам. А потом замолкает и смотрит на лес.

— Она бы хотела их увидеть, — тихо говорит Вика. — Настя. Она бы хотела.

Я молчу. Что я могу сказать?

Патриция берёт Вику за руку.

Патриция: — Она видит. Оттуда.

Вика кивает. Не верит. Но кивает.

Насте навсегда осталось двадцать.

Я иногда думаю о Мюллере. Его повесили в сорок седьмом. Я не была на казни. Но Даша сказала: «Хорошо». Миша промолчал.

Я думаю о той ночи, когда открыла дверь. Если бы я не открыла, Патриция была бы мертва. Я была бы мертва. Корнеплод, может быть, тоже. Вика и Лера, наверное, тоже бы не выжили.

Война состоит из дверей. Нужно просто выбрать, какую открыть.

Мы все выбрали. И теперь мы здесь.

Закат. Патриция кладёт голову мне на плечо. Её кудри пахнут дымом и мятой. Я чувствую её дыхание.

Патриция: — Ты жалеешь?

— О чём?

Патриция: — О том, что открыла дверь.

— Нет.

Она сжимает мою руку. Её пальцы — те же, что дрожали на допросе. Теперь они тёплые.

Патриция: — Я тоже.

Она зовёт меня, как всегда, когда хочет убедиться, что я рядом.

— ДМ.

— Что?

— Ничего. Просто хотела позвать.

Я улыбаюсь. Даша улыбается. Миша молчит.

На крыльцо выходит рыжая кошка. Мы назвали её Корнеплодом. Она трётся о мои ноги и мурлычет.

Война кончилась. Мы остались. Не все. Но мы — да.

Стая, сука.

Конец.