Пролог

Кровь на полу была не красной. В тусклом свете ночника она казалась чёрной, как разлитые чернила. Или как дыра в самом полу, в самом мире.

Он стоял на коленях, вцепившись пальцами в края керамической плитки, будто пытаясь удержать на месте всю квартиру, весь город, всю рушащуюся реальность. Его спина вздымалась в немом, надрывном кашле. Каждый выдох вырывался с хрипом, и каждый - оставлял на белой поверхности новый, чудовищный узор. Светлые волосы, слипшиеся от пота, падали ему на лицо. Он отчаянно, тыльной стороной ладони, вытер подбородок, смазав по коже ало-багровый след, сочившийся из уголка рта.

Второй не стоял. Он метнулся вперёд, как пружина, сорвавшаяся с крепления. Бледный шрам над его левой бровью резко выделялся на фоне смертельной бледности кожи. Его руки - не для объятий, а для жёсткой хватки - впились в плечи кашляющего, пытаясь приподнять, встряхнуть, остановить это.

- Дыши! - его голос был не криком, а сдавленным рёвом, полным животного ужаса. - Эй, слышишь меня? Дыши, чёрт тебя дери!

Но кашель только усилился, тело в его руках выгнулось в неестественной судороге. Тогда он рванул к раковине, схватил первый попавшийся под руку платок, смял его и поднес к бледному, искажённому спазмом лицу, пытаясь заткнуть, стереть кровь, которая текла не из носа, а лилась изнутри, из самого горла.

- Вот видишь? Видишь?! - парень со шрамом тыкал окровавленным тряпьем прямо перед глазами светловолосого, который не мог выпрямиться. Его собственные пальцы дрожали так, что он едва мог удержать ткань. - Это что, нормально?! Это и есть твоё «всё в порядке»?! Я же вижу! Я видел, как ты бледнеешь! Ты знал! Почему ты молчал?

Светловолосый наконец сумел вдохнуть - резко, со свистом. Он откинул голову, опираясь на трясущиеся руки. Глаза, полные слёз от напряжения и боли, встретились с его взглядом. В них не было страха перед смертью. Там было мучительное сожаление. Сожаление о том, что его слабость выставлена напоказ. Что он разрушил их последние, украденные у судьбы, дни.

- Я... не хотел... чтобы ты... так смотрел на меня, - выдавил он, заглатывая воздух, и новая струйка крови потекла по его подбородку. - Не как на больного... Не как на проблему... Просто... как на... Я не хотел, чтобы эти дни, что у нас остались, были о смерти... Я хотел, чтобы они были о нас...

Он не договорил. Новая волна тошноты скрутила его, и он снова согнулся, беззвучно рыдая от боли.

И вот тогда все силы, вся ярость и ужас покинули парня со шрамом. Он отшатнулся, будто от удара током. Его спина ударилась о стену, и он медленно, как в кошмарном замедлении, сполз по ней на пол. Он сидел, раскинув ноги, глядя на кровавый хаос в метре от себя, и его лицо было пустым. Не ледяным. Разбитым. Будто кто-то выжег изнутри всё, что делало его человеком, кроме этой всепоглощающей боли.

- Я не могу это смотреть, - прошептал он в пустоту. - Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты...

Он не закончил. Не мог.

Светловолосый затих. Судорога отпустила. Остатки сил уходили, как вода в песок. Он не встал. Он пополз. Медленно, мучительно, оставляя на кафеле смазанный след крови, он дополз до колен сидевшего у стены парня и свалился на них всей тяжестью. Светлая голова упала на колени, как у беспомощного ребёнка. Он закрыл глаза, выдохнув - долгий, дрожащий выдох, будто отдавая последнее. И на светлой ткани штанов парня со шрамом расплылось тёмное, влажное пятно, ещё тёплое.

Рука парня, у стены, сама собой поднялась. Пальцы, ещё минуту назад сжимавшие окровавленную ткань, неуверенно, почти боязно коснулись висков, вцепились в светлые, чужие волосы. Он не гладил. Он держался за них, как утопающий за соломинку.

Он поднял голову и уставился в окно, где начинался рассвет чужого, безразличного города. Его губы, сжатые в белую нить, задрожали.

- Я не отдам тебя, - выдохнул он. Звука почти не было, но в тишине это прозвучало громче крика. - Ни этой проклятой реальности. Ни твоей. Ничему. Слышишь? Ничему.