Глава 2 Наследство призраков

 Этот коктейль из старых тайн и опасных игр превращает Париж из города искусств в поле боя, где каждый шаг может стать фатальным.

Ночь в отеле «Costes» была душной, несмотря на работающий кондиционер. Влада сидела на широком подоконнике, глядя на мокрые крыши Парижа. Слова Анжелики об отце крутились в голове, как заезженная пластинка. В её памяти отец был смутным пятном — вечно отсутствующим, слабым человеком, который сбежал, когда ей было пять. Но если Анжелика не блефовала...

Матвей подошел сзади. Он был одет в черное, готовый к выходу.

— Я скоро вернусь. Просто нужно закрыть пару вопросов по завтрашнему звуку, — его голос был слишком спокойным. Слишком ровным.

— Ты идешь к ней, — Влада не спрашивала, она знала. — Ты хочешь забрать дневники.

Матвей замер у двери.

— Я хочу, чтобы она перестала дышать нам в спину, Влада. Она думает, что нашла твое слабое место. Я иду показать ей, что у неё больше нет рычагов. Не жди меня, постарайся поспать.

Он ушел, оставив после себя лишь легкий запах отельного мыла и тяжелую тишину. Влада знала: если Матвей идет на встречу с Анжеликой один, это не будет мирным договором.

Бар «Le Bar Noir» на окраине Сен-Жермен был местом для тех, кто не хотел быть замеченным. Анжелика сидела в дальнем углу, потягивая что-то ядовито-зеленое. Когда Матвей сел напротив, она даже не вздрогнула.

— Я знала, что ты придешь. Ты всегда был предсказуем, когда дело касалось спасения твоей «маленькой художницы», — она достала из сумочки старую, потрепанную тетрадь в дешевом дерматиновом переплете. — Хочешь знать, что там? Твоя святая Влада — плод случайной связи её матери с человеком, которого ты очень хорошо знаешь, Матвей. Или знал.

Матвей не прикоснулся к тетради. Он выложил на стол свой телефон.

— Посмотри видео, Анжелика. Это записи с камер видеонаблюдения твоего фонда за прошлый месяц. Твои «благотворительные» транши в офшоры на Кипре. Если завтра хоть одно слово о семье Влады попадет в прессу — этот файл уйдет в Интерпол.

Анжелика побледнела, но тут же хищно улыбнулась.

— Ты блефуешь. У тебя нет доступа к моим счетам.

— У меня есть доступ ко всему, что ты считаешь своим, — Матвей наклонился ближе, и его голос стал похож на шелест битого стекла. — Я год молчал в Нормандии не потому, что мне было нечего сказать. Я собирал досье. Каждую твою подпись, каждый откат. Отдай мне дневник. Сейчас. И завтра ты будешь сидеть на выставке и хлопать громче всех, делая вид, что ты — наш самый преданный меценат.

Анжелика дрожащими пальцами пододвинула тетрадь к нему.

— Ты стал чудовищем, Матвей. Она тебя таким сделала.

— Нет, — он выхватил дневник. — Таким меня сделала ты. Она — единственная, кто удерживает меня от того, чтобы не стереть тебя в порошок прямо сейчас.

Матвей вернулся в отель под утро. Влада не спала. Она сидела на полу среди своих эскизов, сжимая в руках угольный карандаш.

— Вот, — он бросил тетрадь на ковер. — Читай. Только помни: то, что там написано, касается прошлого женщины, которой больше нет. Это не имеет отношения к тебе.

Влада открыла дневник на середине. Почерк матери — неровный, дерганый, пахнущий дешевыми сигаретами и отчаянием. Она читала быстро, пропуская жалобы на нехватку денег, пока не наткнулась на имя.

«...Он обещал, что поможет. Сказал, что такая девочка, как я, не должна гнить в общежитии. Я не знала, что он женат. Не знала, что для него это просто игра в "пигмалиона". Когда я забеременела, Герман просто дал мне денег на аборт и сказал исчезнуть. Я взяла деньги, но оставила ребенка. назвала её Владой... назло ему».

Тетрадь выпала из рук Влады.

— Герман? — её голос сорвался. — Мой отец — Герман Громов? Человек, который пытался убить тебя? Который держал тебя в рабстве?

Матвей сел рядом и крепко прижал её к себе.

— Теперь ты понимаешь, почему он так ненавидел твой талант? — прошептал он. — Ты была его живым напоминанием о слабости. Его единственным настоящим творением, которое он не смог сломать.

Влада задрожала. Весь её мир перевернулся. Она была плотью и кровью того самого неона, который так презирала. Ржавчина Выхино была лишь прикрытием для её истинного происхождения.

— Что нам делать? — прошептала она в его плечо.

— Завтра, — Матвей поднял её лицо за подбородок. — Завтра мы выйдем в этот зал. И мы уничтожим его наследие окончательно. Твоими картинами и моей музыкой. Мы — не они, Влада. Мы — это мы.

В ту ночь в Париже они не спали. Они сжигали дневник матери в камине отеля, глядя, как последняя тайна превращается в пепел. Начинался день их величайшего триумфа — и их окончательной мести.

Это шокирующее открытие! Влада — дочь своего главного врага. Это меняет всё восприятие её искусства и её борьбы.