Глава 5 Деревянный ковчег

Старая дача Виктора Михайловича встретила их запахом сухой полыни, пыльных книг и ледяного спокойствия. Это был небольшой двухэтажный дом, утопающий в сугробах заброшенного садового товарищества где-то под Клином. Здесь не было папарацци, не было неона, а сотовая связь ловила только на крыше, да и то через раз.

Для Матвея первые две недели превратились в персональный ад.

Влада заперла дверь на засов и спрятала ключи. Она видела, как его ломает — не только физически, от отсутствия привычных стимуляторов, но и ментально. Он метался по комнате, как раненый зверь, кричал, обвинял её в том, что она разрушила его карьеру, а потом часами рыдал, уткнувшись в её колени.

Она стала для него всем: медсестрой, которая вливала в него крепкий бульон; охранником, который не давал ему выйти на мороз в одной футболке; и единственным зеркалом, в котором он еще мог видеть себя человеком, а не «активом» лейбла.

— Почему ты не уходишь? — прохрипел он на десятую ночь, когда приступ наконец отпустил. Он лежал на полу у печки, освещаемый только отблесками пламени. — Я же ничтожество. Посмотри на меня. Анжелика была права.

Влада, чьи руки были в ссадинах и пятнах от золы, подошла и села рядом. Она взяла его ладонь и прижала к своей щеке.

— Потому что под этой грязью я всё еще вижу того парня, который отдал мне свой «счастливый» медиатор. Я не уйду, Матвей. Даже если нам придется прожить здесь до конца времен.

Прошел месяц. Мир за забором дачи продолжал вращаться, но в ином ритме.

Влада нашла в кладовке старый радиоприемник «Океан». По вечерам, когда Матвей спал тяжелым, но уже спокойным сном, она крутила ручку, ловя сквозь помехи голоса из другой жизни.

— ...слухи о смерти фронтмена «Плохих снов» продолжают множиться, — донесся однажды сухой голос диктора. — Следственный комитет начал проверку в отношении медиа-холдинга Германа Громова по факту доведения до самоубийства и финансовых махинаций. Акции компании обесценились. Анжелика Волкова заявила о своих правах на бренд группы, однако юристы утверждают, что без подписи самого артиста...

Влада выключила радио. Она посмотрела на Матвея. Он сидел в углу гостиной у старого, расстроенного пианино «Красный Октябрь». Его пальцы, похудевшие и длинные, осторожно касались желтых клавиш.

— Они думают, что тебя нет, — тихо сказала она.

— В каком-то смысле, они правы, — Матвей не оборачивался. — Того парня, который прыгал со сцены в толпу, больше нет. Он сгорел.

Он нажал на клавишу «фа». Инструмент отозвался дребезжащим, низким, но удивительно глубоким звуком. Матвей начал наигрывать мелодию — медленную, ломаную, лишенную агрессии, но полную такой пронзительной тоски, что у Влады перехватило дыхание. Это не был стадионный рок. Это была музыка обнаженной души.

Творчество вернулось к ним обоим одновременно, как весеннее половодье. Влада нашла в сарае старые доски и куски угля в поленнице. Она начала рисовать прямо на дереве. Её новые работы были лишены неона — только глубокий черный уголь и естественная текстура древесины. Она рисовала Матвея у пианино, снег за окном, их общие тени на потолке.

Матвей писал музыку днями напролет. Без студийных спецэффектов, без продюсеров. Только голос и расстроенные клавиши.

— Это будет альбом, — сказал он однажды вечером, когда они сидели у печи. — Мы назовем его «Тишина на Чистых». Хотя мы и не там. Но именно там всё началось.

— Мы выпустим его сами, — кивнула Влада. — Без лейблов. Просто выложим в сеть, когда будем готовы.

Матвей посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали.

— Влада, — он потянул её к себе. — Герман банкрот. Анжелика тонет в судах. У нас нет денег, нет контрактов, и половина страны считает меня покойником. Но я никогда не чувствовал себя таким живым.

В этот момент за окном завыла метель, скрывая их деревянный ковчег от всего мира. Они были свободны. Но они оба знали: скоро им придется вернуться. Не для того, чтобы просить прощения, а для того, чтобы забрать свое.