6. неделя как один день

Неделя пролетела как один длинный день. Лера даже не заметила, как сменились числа на календаре, как февраль медленно перетекал в март, а снег по утрам становился всё более рыхлым и тяжёлым. Казань готовилась к весне, но в воздухе всё ещё витал холод, цепляющийся за кожу и заставляющий прятать нос в воротник.

Понедельник начался с двойки по контрольной - Лера написала её спустя рукава, всё думала о субботней ночи. О том, как Турбо обнял её в пустой комнате, как его голос дрогнул, когда он сказал «прости». Учительница вздыхала, глядя на её работу, и качала головой. Лера виновато опускала глаза, но в голове были не теоремы и не уравнения, а его глаза - тёмные, глубокие, в которых она тонула с каждым днём всё больше.

- Лера, ты вообще слушаешь? - спросила учительница, постучав указкой по столу.

- Да, извините, - пробормотала она, краснея. - Я перепишу.

Но она знала, что перепишет не сразу. Что ещё несколько дней будет ходить с этой двойкой в дневнике, потому что мысли её были заняты другим. Совсем другим.

Вторник и среда слились в один длинный серый день. Школа, музыкалка, бесконечные прогулки по городу. Турбо встречал её после уроков - сначала молча, просто стоял у ворот, засунув руки в карманы, и ждал, пока она выйдет. Потом они шли. Иногда молча - и это молчание было теплее любых слов. Иногда он рассказывал про свои дела, про группировки, про то, кто с кем дружит, а кто - нет. Лера слушала, боясь перебить, боясь спугнуть этот хрупкий мир, который строился между ними.

- А ты не боишься? - спросила она как-то, когда они проходили мимо старых гаражей. - Всех этих... разборок?

Турбо остановился, посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнула та самая усталость, которую она видела в подвале.

- Боюсь, - сказал он честно, без привычной злости. - Но если я покажу страх, меня съедят. Здесь так работает. Либо ты - либо тебя. Я выбрал быть первым.

Лера хотела сказать что-то ещё, но он взял её за руку - первый раз, сам, без её просьбы. И она забыла, о чём хотела спросить. Только чувствовала, как его пальцы сжимают её ладонь, и как внутри разливается то самое тепло, от которого хочется лететь.

Подвал стал привычным местом. Каждый вечер - сигаретный дым, громкие голоса, Марат с Айгуль, Вова с Наташей. Пальто и Зима всё так же косились на Леру, но она научилась не обращать внимания. Она больше не была чужой. Она была своей. Мелкой. Питерской, которая стала казанской.

Были драки - мелкие, районные. Турбо пару раз приходил с новыми царапинами, с разбитыми костяшками и сжатыми челюстями. Лера уже без вопросов обрабатывала их перекисью - он сидел на старом ящике в углу, молчал, иногда шипел от боли, но никогда не отводил взгляда. Она чувствовала, как её пальцы дрожат, когда она касалась его руки. И он чувствовал. Но молчал.

- Ты бы поосторожнее, - сказала она однажды, заклеивая пластырем свежую ссадину на его скуле.

- А ты бы не волновалась, - ответил он, и в голосе его послышалась та самая хрипотца, от которой у неё внутри всё переворачивалось. - Со мной всё будет хорошо.

- Откуда ты знаешь?

Он посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то, что она не могла прочитать.

- Знаю. Потому что теперь есть ради кого жить.

Она замерла, не зная, что сказать. Турбо отвернулся первым, как всегда, но она видела, как дрогнули его пальцы, когда он поправлял шапку.

Несколько раз она оставалась у Наташи с Айгуль - они помогали ей с уроками, слушали её бесконечные «а что, если ему не нравлюсь?» и «а что, если это просто жалость?». И каждая из них говорила одно и то же:

- Лер, ты что, дура? - Наташа откладывала тетрадь в сторону. - Конечно нравишься. Он на тебя смотрит так, как на меня Вова никогда не смотрел. Ты видела его глаза?

- Я видела, - шептала Лера, пряча лицо в подушку. - Но я боюсь ошибиться.

- Ошибёшься - не страшно, - Айгуль пожимала плечами. - Страшно не попробовать. Он тебя не отпустит, мелкая. Ты ему нужна. Даже если он сам этого не понимает.

И неделя прошла. Быстро, шумно, как дым от сигареты, который тает в холодном воздухе. Лера почти не замечала дней, не замечала, как устают ноги от прогулок, как замёрзшие пальцы привыкают к его ладони. Она просто жила. Впервые за долгое время - не существовала, не выживала, а жила. И это было похоже на чудо.

А в субботу утром Лера проснулась от скрипа двери. За окном ещё было темно, только серый рассвет начинал пробиваться сквозь тяжёлые облака. Она повернулась на бок и увидела, как на пороге её комнаты стоит бабушка.

Лера вскочила с постели, не веря своим глазам. Бабушка выглядела ужасно - бледная, худая, щёки ввалились, а глаза, раньше весёлые и живые, теперь смотрели устало и глубоко, как колодцы, в которых давно пересохла вода. Она стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и держалась за стену, будто боялась упасть.

- Лерочка, я вернулась, - сказала бабушка, и голос её звучал тихо, с хрипотцой. Она сняла пальто, но движения её были медленными, неловкими, как у старого, уставшего человека. - Соскучилась.

Лера подбежала к ней, обняла, и сердце её сжалось от тревоги. Бабушка была худая - слишком худая. Раньше она была плотной, крепкой, с руками, которые умели и печь, и вязать, и гладить по голове. А теперь под пальто чувствовались только кости.

- Бабуль, ты... - Лера запнулась, чувствуя, как к горлу подступает комок. - Ты похудела так. Что с тобой? Ты болела? Почему ты не сказала?

- Да ничего, - отмахнулась та, проходя на кухню. Каждое движение давалось ей с трудом, она опиралась на стул, прежде чем сесть. - Приболела чуть-чуть, в деревне воздух не тот, там сырость. Сейчас отлежусь, всё пройдёт. Ты не переживай, Лерка.

Лера хотела спросить ещё - про врачей, про лекарства, про то, почему она не позвонила. Но бабушка отвела взгляд, и в этом жесте было что-то знакомое. Мама тоже так делала. Когда не хотела говорить о боли. Когда хотела защитить.

Она не стала настаивать. Подошла, обняла её - хрупкую, почти невесомую - и почувствовала, как та дрожит под её руками. Как будто внутри неё что-то сломалось. Или продолжало ломаться.

- Иди спать, - тихо сказала бабушка, погладив её по голове, и рука её была холодной, слишком холодной. - Ты устала за неделю, я вижу. Отдыхай. Завтра воскресенье, выспишься.

Лера послушалась. Легла в кровать, натянула одеяло до подбородка, но долго не могла уснуть. Она смотрела в потолок - на ту самую трещину, похожую на карту - и думала. О том, как быстро пролетела эта неделя, о Турбо, о его руках, о его молчании, о том, как он поправлял её волосы, когда они сидели на скамейке у старого парка.

И о бабушке. Что-то внутри подсказывало, что «чуть-чуть приболела» - это не вся правда. Что за этим стоит что-то большее, страшное, то, о чём она боится думать. Но она отогнала эту мысль, как отгоняют муху. Не сейчас. Не сегодня.

Завтра воскресенье. Она увидит его снова. Они пойдут гулять, он будет молчать, а она будет говорить, и всё будет хорошо. Бабушка поправится. Всё будет хорошо.

Лера закрыла глаза и провалилась в сон, оставив тревогу на потом. Но тревога не ушла. Она осталась где-то внутри, в самом дальнем углу, и ждала своего часа.