Фотка мелкой Юкино

Фотография выпала случайно.

Не как “ой, уронила”. А как будто сама решила: ну всё, пора разрушить иллюзию спокойствия этой комнаты.

Т/И подняла её и на секунду зависла.

Снимок был старый. Чуть пожелтевший по краям, с тем особым ощущением, что он пережил больше, чем большинство присутствующих в этой вселенной.

И там была Юкино.

Но не та Юкино, которую все привыкли видеть — сдержанная, холодноватая, будто эмоции у неё проходят таможню и получают отказ на въезд.

Нет.

На фото стоял ребёнок.

Худенький, с растрёпанными волосами, которые ещё не решили, станут ли они белыми из принципа или из драматизма будущего.

И главное — лицо.

Обиженное.

Настолько искренне обиженное, что это уже не эмоция, а маленькая природная катастрофа.

Губы надуты. Щёки напряжены. Взгляд такой, будто мир только что лично оскорбил её художественные права.

Т/И моргнула.

— …Это что.

Сзади послышался ровный голос:

— Не комментируй.

Юкино стояла в дверном проёме.

Сейчас — та самая версия: спокойная, собранная, белые волосы аккуратно лежат, серые глаза смотрят так, будто они уже всё видели и ничего хорошего там не было.

Т/И медленно повернула фото к ней.

— Это ты?

— Нет.

— Юкино.

— Это ошибка восприятия.

— У тебя на фото лицо “я сейчас вызову международный скандал из-за карандаша”.

Юкино медленно прошла в комнату.

— Это было временное недопонимание с миром.

— Из-за чего?

Очень длинная.

Такая, в которой можно построить небольшую эмоциональную крепость.

— …мой рисунок не повесили на стену, — наконец сказала она ровно.

Т/И моргнула.

— И?

— И я сделала выводы.

— Какие?

— Что мир не уважает искусство.

Т/И посмотрела на фото ещё раз.

— Ты выглядишь так, будто ты уже планировала реформу мироустройства.

Юкино отвернулась.

— Я была ребёнком.

— Это объясняет многое, но не стратегический взгляд “я запомню это навсегда”.

Юкино стояла молча. Долго. Слишком долго для человека, который обычно считает слова лишней роскошью.

И вдруг — почти незаметно:

— Я старалась.

Т/И чуть опустила фото.

— В рисунке?

— Во всём.

Юкино не смотрела на фотографию. Как будто это была не она.

— Они сказали, что это не стоит вешать, — продолжила она спокойно. — Я спросила почему.

— И?

— Сказали “не подходит”.

Т/И фыркнула.

— Классика. Великая художественная критика уровня “не подходит, потому что нам неловко”.

Юкино чуть повела плечом.

— Я не обиделась.

— Нет, конечно.

— Я просто… перестала приносить рисунки.

Т/И посмотрела на неё.

— А потом ты стала тем человеком, который не оставляет миру шанс их не повесить?

Юкино не ответила сразу.

Она подошла ближе, взяла фотографию из рук Т/И и посмотрела на неё так, будто держит чужую жизнь, к которой уже нет доступа вайфая.

— Он просто снял, — сказала она тихо. — Фотограф.

— В момент обиды?

— В момент, когда я решила больше не говорить.

Т/И чуть наклонила голову.

— И теперь ты молчишь профессионально?

Юкино посмотрела на неё.

Очень спокойно.

— Примерно.

И вдруг, почти незаметно:

— …но рисунок был хороший.

Т/И улыбнулась краем губ.

— Хочешь честный отзыв?

— Нет.

— Отлично. Тогда он был гениальный.

Юкино чуть прищурилась.

— Ты врёшь.

— Конечно. Но уверенно.

— Ты странная, — сказала она.

— Я просто не ставлю чужие рисунки на стену, — ответила Т/И. — Опасаюсь конкуренции.

Юкино молча вернула фотографию.

Но уходя, остановилась на секунду.

— …если бы его повесили, — сказала она ровно, — я бы, возможно, не стала такой.

Т/И посмотрела на фото, потом на неё.

— Или стала бы. Просто быстрее.

Юкино не ответила.

Просто показала язык и утопала. Тот ещё ребёнок.