Часть шестнадцатая. Близнецы, вентиляция и один сумасшедший план

[Запись из дневника. 12 Января 1998 года. Высотные работы]

Три дня потратил на изучение папки Кингсли, которую он мне передал. Чертежи Министерства — это отдельный вид искусства: слои магии и камня, наложенные друг на друга. Изучал разрезы и изометрические проекции, как перед экзаменами в Хогвартсе. Нашел несколько нестыковок в системе вентиляции: на планах 80-х годов указаны одни шахты, а на схемах обновленной защиты 96-го — другие. Маги — плохие проектировщики, они достраивают здание заклинаниями, забывая про физику.

Сегодня решил проверить схемы своими глазами, была одна идея.

Лондон. Район Уайтхолл.

Снизу заходить бесполезно — переулки просматриваются насквозь, у телефонной будки и служебных туалетов дежурят «топтуны» — ищейки из Министерства. Воздух здесь пропитан паранойей.

Зашёл за угол соседнего магловского дома. Пожарная лестница скользкая от наледи, металл обжигает пальцы даже через перчатки. Ветер на высоте злой, сбивает дыхание, лепит мокрый снег прямо в глаза. Зато ни души. И обзор идеальный — всё министерское здание как на ладони.

Искал тепло.

Министерство — огромный подземный бункер. Тысячи людей, работающие камины, плотная магия. Тепло обязано куда-то уходить, законы термодинамики не обманет даже Волдеморт (хотя этот может, до сих пор как вспомню его там — вздрагиваю).

На плоской крыше соседнего приземистого здания (старая викторианская постройка, похоже на технический блок) увидел ряд массивных труб. С виду — обычные дымоходы, но снег вокруг них тает, едва коснувшись бетона, а воздух над ними дрожит, как над асфальтом в июле. Лёгкие Министерства. Вот где идёт выхлоп.

До соседней крыши метров семь пропасти. Боязно, боюсь высоты, но так, на глаз — не больше. Человеку тут нужен шест или парашют, манулу — крылья. Но когда стал анимагом, то читал и про Ирбиса, и про Манула, первым же делом перерыл гору книг. Ирбис — природный чемпион среди кошачьих. Снежные барсы легко преодолевают расщелины по 12–15 метров. Семь метров для этой машины — даже не прыжок, а лёгкая разминка. А я же ещё не простой кот, а магический.

Перекид.

Ирбис.

Почувствовал, как в лапах перекатывается мощь. Хвост-балансир дёрнулся, ловя порывы ветра. Слух обострился: шум города внизу превратился в глухой гул, зато отчётливо слышно, как скрипит флюгер на соседней башне. В этой форме страха высоты не было, был какой-то кошачий азарт, который просил: давай попрыгаем.

Разбег. Толчок. Конечно, кошачьи повадки подсказывали, что мог бы, наверное, и без разбега прыгнуть. Но так мне спокойнее.

Полёт над тёмным провалом улицы. Приземлился мягко, на все четыре лапы, когти с противным скрежетом чиркнули по мокрому бетону парапета. Удержался.

Подошёл к трубам. Гул оттуда идёт страшный — низкочастотная вибрация, от которой начинают ныть зубы. Принюхался: пахнет озоном и жжёной бумагой. Для барса проход в трубе узкий. А жаль, в его теле чувствую себя увереннее.

Второй перекид.

Манул.

Теперь я маленький, плоский и незаметный. Серый мех идеально сливается с цветом лондонского смога. Городской диверсант снова в деле.

Заглянул внутрь самой широкой трубы. Шахта уходит вертикально вниз, во тьму. Скобы на стенках есть, но старые, изъеденные коррозией.

Полез. Спускался долго, цепляясь когтями за неровности кладки. Внутри шахты звук усиливается: тысячи голосов и шорохов снизу сливаются в один неразборчивый рокот.

Метров через двадцать — первая решётка. Горизонтальная. Светится тусклым синим, мелко дрожит.

Магический фильтр.

Остановился. Принюхался. Пахнет холодом и статическим электричеством.

Сетка старая. В углу, у самого стыка с кирпичом, плетение ослабло от постоянной вибрации — металл просто «устал». Протиснул голову. Усы прошли, чувствуя края ячеек. Плечи... С трудом. Ободрал бок, оставил клок шерсти на острой проволоке, но пролез.

Дальше шахта разветвляется. Потоки воздуха здесь разные, можно ориентироваться по запаху, как по указателям.

Слева несёт дорогими чернилами, свежей полиролью и тяжёлым парфюмом. Это Уровень 1. Кабинеты верхушки. Амбридж, Министр, запах власти и гнили. Вспомнил Амбридж — даже когти вылезли. Ух, попадись мне только.

Прямо вниз тянет сухим пергаментом, казённой пылью и застарелым человеческим страхом. Это Уровень 2. Отдел магического правопорядка. Мракоборцы. Сектор Конфиската.

Мне туда.

Спустился ещё ниже. Лапы скользили по саже, чихал через раз. Нос уже покрылся сажей, приходилось лапкой очищать.

Нашёл технический люк в стенке шахты. Щель узкая, свет изнутри пробивается тонкой жёлтой полоской.

Посмотрел.

Кладовка. Швабры, вёдра, ряды мантий уборщиков на крючках. Пахнет мылом и хлоркой.

Идеально.

Тихий угол в самом сердце врага, минуя все кордоны в Атриуме и кучу этажей.

Вернулся наверх тем же путём. Вылез на крышу мокрый, грязный (чёрная сажа с шерсти не отмывается, буду ходить как панда), но с чётким пониманием: чертежи не врали.

Маршрут построен.

Вход: Крыша (Ирбис) → Шахта (Манул) → Уровень 2 → Кладовка уборщиков.

Тайное проникновение. Главное — как-то отвлечь всех этих людей, чтобы я мог пробраться и пошарить по их кабинетам.

Завтра сбор группы. Теперь я знаю, что говорить Кингсли.

[Запись из дневника. 14 Января 1998 года. Проверка на вшивость]

Два дня я всё проверял и измерял, ползая по крышам и трубам, чтобы построить план проникновения. Но прежде чем идти к Кингсли с окончательной схемой, решил перетереть с Близнецами. Они — мои главные поставщики хаоса, и мне нужно было понять, готовы ли они к настоящему делу. Одно дело — торговать из-под полы, и совсем другое — устроить полноценный теракт в центре Лондона.

Встретились в их временной мастерской. Подвал в заброшенном складе, пахнет серой, жженой резиной и какими-то приторно-сладкими духами. Фред и Джордж выглядели... как два работяги после смены. Закатанные рукава, пятна сажи на лицах, рыжие шевелюры взъерошены. Минимум шуток, максимум концентрации. Видно, потеря уха заставляет быть настороже даже самых веселых.

— Парни, есть разговор, — начал я, присаживаясь на шаткий табурет и втайне опасаясь, что он сейчас превратится в резиновую утку или взорвется. — Я иду в Министерство. Не в гости к Амбридж на чай, а грабить. Мне нужна моя палочка и прототип Детектора из Отдела Тайн.

Близнецы переглянулись. У Джорджа на месте отсутствующего уха дернулся шрам.

— Министерство — это не Хогвартс, Алекс, — серьезно сказал Фред. — Там не баллы снимают. Там можно и проклятье в спину получить.

— Я в курсе. Поэтому мне не нужны герои-камикадзе. Мне нужны специалисты по отвлечению внимания. А вы лучшие, кого я знаю.

Я выложил на верстак свои заготовки: пару магловских наушников от плеера (нашел в тумбочке на квартире) и моток медной проволоки.

— Мне нужна связь. Надежная, скрытая, работающая сквозь магические глушилки.

Джордж повертел в руках пластмассовые «уши».

— Магловская техника там сдохнет, — хмыкнул он. — Фон слишком сильный.

— А мы её экранируем, — я подвинул к ним схему. — Смотрите. Берем ваши «Удлинители ушей». Вырезаем жилу — ту, что проводит звук. И вживляем её прямо в мембрану динамика. Совмещаем физику и заклинания.

Следующие два часа мы занимались тем, что я люблю больше всего — изобретали. Скрещивали ужа с ежом. Я паял контакты с помощью обычной палочки (пришлось попотеть, чтобы не сжечь пластик), Фред накладывал Протеевы заклинания на микросхемы, Джордж калибровал частоту.

Работа кипела. Мы понимали друг друга с полуслова. Они — гении артефакторики, я — технарь.

Вместе мы собрали два крохотных устройства, похожих на жуков.

— «Суфлеры», — гордо сказал Фред, рассматривая результат. — Работают на вибрации кости. Вставляешь в ухо — и слышишь напарника хоть из подземелья. Никаких проводов.

— Отлично. Кингсли оценит.

— Теперь по делу, — я стал серьезным. — У меня есть вход через вентиляцию. Но мне нужно, чтобы всё внимание охраны было приковано к Атриуму. Чтобы они забыли про наблюдение, про дежурных на уровнях, про всё на свете. Мне нужно шоу. Громкое, яркое и очень долгое. Такое, чтобы даже маглы наверху вздрогнули.

Джордж хищно улыбнулся и достал из коробки странную конструкцию: пять толстых трубок, смотанных медной жилой.

— «Метеоритный дождь 2.0». Думаю, министру понравится. Работает тридцать минут, орет голосом банши, слепит магнием. Протего не берет — это физический объект.

— Хорошо. Но послушайте. Это не школьная шалость. После этого вы станете преступниками №1 наравне с Поттером. Для режима вы будете террористами. Обратного пути не будет. Риск огромный. Готовы подставить головы ради палочки и железки из Отдела Тайн?

Фред перестал крутить в руках отвертку. Посмотрел мне прямо в глаза.

— Алекс, они отняли у нас магазин. Они изуродовали моего брата. Они превратили школу в тюрьму. Мы не «шутники», которым нечем заняться. Мы — Сопротивление. Если твоя вылазка поможет Ордену и даст нам шанс умыть этих уродов в их собственном доме — мы в деле.

— Отлично. Давайте покажем им лучшее шоу в их жизни. Но главное — берегите головы, парни. Тщательный расчет. Вы создаете хаос на входе. Кингсли на связи. А я незаметно прокрадываюсь, беру что надо и так же выхожу. Всё зависит от вас.

Уходил от них с легким сердцем. С такими напарниками даже в ад спускаться не так страшно. Главное, чтобы «Аргумент» не подвел в самый ответственный момент.

В голове крутился навязчивый мотив из фильма «Миссия невыполнима», который я смотрел дома два года назад. Ту-ту, ту-ту-ту... Эх, как давно это было.

Но миссия должна быть выполнима.

[Запись из дневника. 15 Января 1998 года. Совет в Филях]

На конспиративной квартире сегодня можно было топор вешать. Окно зашторено тяжелой, пыльной рогожей, сквозь которую едва пробивается мутный свет уличного фонаря. Люпин сидел в углу, в глубоком кресле, методично набивая старую трубку. В воздухе плавал густой запах терпкого табака, смешанный с чем-то аптечным — Римус выглядел так, будто не спал с прошлого года. Правда, он оборотень, у них, видно, такое постоянно.

Кингсли молча выжигал взглядом дыру в разложенных на столе чертежах. Его кожа в полумраке казалась отлитой из темного металла, а массивная фигура занимала добрую треть комнаты. Он не шевелился, только изредка поправлял свою расшитую золотом шапочку.

Я разложил схемы. Помятые, исчерченные моими пометками. Пальцы до сих пор помнили холод ржавых скоб в шахте во время разведки.

— Итак, диспозиция, — начал я, обводя кружком входную зону. — В лоб идти нельзя. Центральный вход для сотрудников — это узкое горлышко. Там сейчас тройной кордон: регистрация палочек, сверка ауры и эти длинные золотые щупы — детекторы лжи. Даже если я выпью ведро Оборотного зелья, я завалюсь на проверке палочки или на первом же вопросе охраны. Риск слишком велик.

— А служебный вход? — уточнил Люпин, выпуская кольцо дыма. — Через туалеты в Уайтхолле?

— Тоже нет. Там нужны жетоны, и наверняка дежурят соглядатаи министерства. Мне нужен путь, где меня вообще не будут ждать. Я пойду через «черный ход».

— Вентиляция? — Римус скептически покачал головой. — Алекс, там стальные прутья, магические фильтры и вертикальный спуск на пятьдесят метров. Это безумие. Ты застрянешь или разобьешься.

— Я знаю, как временно ослабить крепления решетки, — соврал я, глядя ему в глаза (не рассказывать же про кота). — А для спуска использую систему тросов и альпинистское снаряжение. Физика, профессор. Она работает безотказно там, где магия дает сбои.

Кингсли нахмурился, но возражать не стал.

— Хорошо, допустим, ты внутри. Но один ты там — труп. Тебе нужны глаза. Кто будет вести тебя по этой кроличьей норе? Там посты мракоборцев через каждые тридцать ярдов.

Начался торг. Артур Уизли отпал сразу — за ним слежка. Тонкс — слишком рискованно из-за её положения.

Я выложил на стол «Суфлеров». Два крохотных наушника.

— Связь. Вставляются глубоко в ушной канал. Снаружи не видно. Вчера тестировал: слышал каждое движение твоей ложечки в чашке, Римус, через три капитальных стены. Это работает.

Кингсли вздохнул, будто принимая тяжелое решение:

— Второй уровень... это моё болото. Я там двенадцать лет проторчал, знаю каждый поворот и каждую скрипучую половицу. Давай так: я буду твоими глазами. Точнее, подсказывать тебе через этот твой артефакт.

Кингсли медленно кивнул, пряча наушник в карман мантии.

— Принято. Теперь отвлечение. Кто устроит шум?

— Близнецы, — отозвался Люпин с кривой усмешкой. — Алекс уже говорил с ними. Они готовы. Но это не школьная шалость. И они согласны пойти на риск.

— У нас нет выбора, — отрезал я. — Мне нужно, чтобы охрана вылетела из коридоров в Атриум. Кто-то должен устроить там такой ад, чтобы Амбридж забыла, как её зовут.

— Ладно, — глухо сказал Римус. — Мы с Кингсли обеспечим им «коридор» для отхода. Я буду на улице, на подстраховке.

Кингсли склонился над картой, подытоживая:

— Итого. Близнецы устраивают хаос в Атриуме. Я веду тебя по связи из безопасного места. Римус страхует периметр снаружи.

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

— А что будешь делать ты, Алекс? Как именно ты собираешься пройти через внутренние посты, если план с вентиляцией даст сбой? И главное — как ты собираешься выйти живым из блокированного здания, когда сработает тревога? Тросы вверх не потянут.

Посмотрел на них. Усталый учитель и мракоборец-изгой. Они доверяли мне свои жизни и жизни Близнецов. Но всей правды я сказать не мог. План был слишком... специфическим. И новаторским для магов.

— У меня есть сценарий, — сказал я тихо. — Он рискованный. Авантюрный. Но он сработает.

Я наклонился ближе к Кингсли и понизил голос, объясняя детали отхода.

— Я выйду там, где меня не ждут, используя их же тревогу против них самих. Всё закончится...

Свеча на столе дрогнула. Тени качнулись по стенам.

Кингсли слушал, не перебивая. И чем больше я говорил, тем мрачнее становилось его лицо.

— Ты сумасшедший, — выдохнул он наконец. — Но это может сработать.

[Запись из дневника. 16 Января 1998 года. Выходной на краю света]

После того как мы утвердили план, а Кингсли и профессор Люпин на меня поорали, но согласились, что это хороший вариант (конечно, я им не рассказал всё, иначе бы они просто связали меня и не дали сделать то, что задумал), решил, что надо как-то расслабиться. С нежностью вспоминаю ту неделю, что мы провели с Кассандрой. Кажется, это было в другой жизни.

И решил сбежать. Не от Пожирателей, а от Кингсли, планов и самого себя.

Проснулся с чувством, что стены квартиры в Ислингтоне сжимаются. Пыль, шепот заговорщиков, схемы на столе... Всё вокруг какое-то коричнево-серое, пыльное. Меня начало тошнить от магии. Захотелось чего-то яркого. Громкого. Живого. Мне 17 лет, а я лучшие свои годы провожу в борьбе со злом. Мне хотелось деть куда-то свою кипучую энергию. Гормоны бурлили и требовали выхода.

Натянул джинсы, куртку, надвинул шапку на глаза. Накинул капюшон. Палочку сунул в рукав (рефлекс), но поклялся себе не доставать. Сегодня я магл. Алекс из Минска, турист в столице мира. И выгляжу вполне себе как местный парень. Видел, тут в таких прикидах куча людей ходит.

Вышел в город.

Лондон ударил по чувствам, как басы на дискотеке. Ведь я толком-то его не особо знаю. Так, всё бегом и тайком, по злачным местам и промзонам.

Всё вокруг орало цветом. Красные двухэтажные автобусы, ярко-жёлтые вывески распродаж, неоновые огни Сохо, отражающиеся в мокром асфальте. Шум — не гнетущая тишина подполья, а живой гул: клаксоны, смех, обрывки музыки из открытых дверей магазинов, шипение шин по лужам. Видел девчонок, они идут и просто улыбаются, болтают о жизни. Им нет дела до моих проблем.

Шел в толпе и жадно впитывал эту какофонию. Никто не смотрел на меня косо. Я был никем. И это было прекрасно. Чудесно, что на время можно раствориться в этой шумной толпе.

Увидел вывеску с буквой «М» и зашел в «Макдоналдс» на Лестер-сквер.

Внутри — взрыв света. Белый, желтый, красный пластик. Запах пережаренного масла и картошки фри — густой, химический, восхитительный. Для кого-то — вонь фастфуда, а для меня — запах той самой «красивой жизни» из американских фильмов, которые мы в Минске смотрели на затертых кассетах. Пацаны во дворе душу бы продали, чтобы тут оказаться, а я сижу здесь просто так.

Взял Биг Мак, большую картошку и колу.

Впился зубами в булку. Соус, соленый огурец, горячая котлета. Вкусовые рецепторы, привыкшие к сухарям Азкабана и пресной каше Ордена, просто сошли с ума от счастья. Кола шипела, пузырьки били в нос.

Рядом сидела компания подростков в ярких куртках. Они ржали так громко, что звенело в ушах. Обсуждали какую-то ерунду. Смотрел на них и думал: мы живем в параллельных мирах. Но сегодня я в их мире. И как же вкусно. Кажется, что не ел уже много лет такую вкусную еду. Я даже расслабился и обмяк на диванчике. Краем глаза смотря на красивую девушку, которая пила через трубочку молочный коктейль. Это всё равно что смотреть на огонь или водопад. Умиротворяющий вид, притягивающий к себе внимание.

Потом пошел в кино.

На афише — «Звездный десант». Огромные жуки, космос, автоматные очереди. Афиша была бомбическая. Обожаю фантастику.

Купил билет и ведро попкорна — сладкого, липкого, хрустящего.

Зал погас. Экран вспыхнул.

Звук «Долби Сурраунд» вдавил меня в кресло. Это было мощно.

Федерация в фильме — те же Пожиратели, только форма красивее и пропаганда ярче. «Служба гарантирует гражданство».

Но когда началась мясорубка с арахнидами, меня пробрало.

Зеленая кровь жуков, оранжевые трассеры выстрелов, синие вспышки плазмы. Грохот взрывов такой, что вибрирует грудная клетка.

Там, на экране, Джонни Рико орал: «Вперед, обезьяны! Или вы хотите жить вечно?!»

Я сидел в темноте, жевал попкорн и улыбался во весь рот.

Какая же простая и понятная у них война. Жук — враг. Автомат — друг.

Зарядился этой энергией. Этой тупой, яростной жаждой жизни. Мертвый жук — хороший жук. Мертвый режим — хороший режим. Всё просто. Эта история была как про меня: у главного героя была девушка, его любовь, Кармен — красотка, черные волосы, фигурка. Но они пошли разными дорогами из-за войны. А была еще его подруга Диззи Флорес, которая любила его и пошла с ним в звездный десант, хотя могла выбрать что-то еще. Она тоже красивая блондинка. И там у них тоже замутились отношения.

Вышел из кинотеатра, когда уже стемнело.

Лондон сиял. Витрины, фары машин, гирлянды. Жизнь кипела, бурлила, пахла выхлопными газами и жареными каштанами.

Я стоял на ветру, и мне было хорошо. По-настоящему. Страх ушел, остался только драйв. Я часть этого мира, и я буду за него драться. Я молод и полон сил и энергии, не собираюсь погибнуть, и всё пойдет так, как я задумал.

Вернулся в квартиру.

Перешагнул порог, и словно кто-то выкрутил ручку яркости на минимум.

Свет здесь был тусклым, желтоватым. Обои — выцветшие, в пятнах. Запахи улицы исчезли, сменившись запахом пыли, старого дерева и дешевого табака Люпина. Мир магов казался старым, пыльным чердаком по сравнению с тем неоновым карнавалом снаружи.

Кингсли сидел над картой, серый и неподвижный, как скала.

— Где ты был? — спросил он, не поворачивая головы.

— В другом мире, — ответил я, стягивая мокрые ботинки.

Голос мой звучал бодро, громко в этой тишине. Я чувствовал себя заряженной батарейкой среди разряженных.

— Учился убивать жуков, Кингсли. И знаешь что? Мы победим.

Лег спать. В животе бурлила кола, а в голове всё еще гремели взрывы и марши из фильма.

Серые стены больше не давили. Я принес краски с собой.

Я хочу, чтобы этот мир — с бургерами, кино и глупым смехом — остался.

И ради этого я готов разнести Министерство по кирпичику.

[Запись из дневника. 25 Января 1998 года. Коктейль «Идиот»]

Тишина на конспиративной квартире такая, что слышно, как в соседней комнате тикают часы. А может, это пульс стучит в висках. Все спят. Послезавтра день Х. Или день П — полный провал, финиш, занавес.

Сижу на кухне, смотрю на оплывающую свечу. Огонек дергается от сквозняка, бросая на стены длинные, уродливые тени, похожие на дементоров.

На столе три конверта. Белая бумага, казенная и холодная. Ненавижу писать такие вещи. Это не завещание в юридическом смысле — у меня и завещать-то нечего, кроме ржавого «Сверчка» и банки с «Гаражом» (счет в Гринготтсе сейчас недоступен). Это просто беседа с теми, кого сейчас нет рядом. Кингсли отправит их, если я не вернусь.

Первое — Гермионе. Самое короткое. Рука дрожала, когда выводил буквы.

«Желаю счастья. Выживи. Я сделал, что мог».

Всё. Не стал писать про любовь, про то, как больно было видеть её в Азкабане (в глюках) или на кладбище. Как сложно было отправить к ней Рона. Кто-то скажет: «Идиот, сам отправил девушку к сопернику». А я скажу: поэтому и отправил, что желаю ей добра. В отношениях — как карта ляжет. Она сделала выбор, когда ушла с Поттером. Я сделал свой, когда стал Хранителем. Мы на разных путях, и мой завтра, скорее всего, упрется в тупик.

Второе — Бэт и Кассандре. Тут застрял на час.

Как извиниться за то, что снова их бросил? Как объяснить, что я не могу иначе?

«Вы были моим домом, когда у меня его не было. Простите, что не остался».

Надеюсь, Бэт не сожжет письмо в первую же секунду, а Касс... Касс просто поймет. Как передать, что я их люблю, но не так, как они хотят? Не знаю.

Третье — родителям. В Минск.

Вот тут меня накрыло по-настоящему. Вспомнил нашу кухню в панельке, запах маминых блинчиков, батины подначки. Вряд ли сова долетит до Беларуси через границы, но Кингсли сказал — магия найдет путь. Написал, что уехал в другую страну учиться. Тупо, знаю. Но зато правда.

Посмотрел на эти конверты. Поттер для них — враг №1. Символ. Его хотят грохнуть громко, показательно. А я буду «Особо опасным элементом». Гвоздь в сапоге. Мелкий, ржавый, но идти мешает так, что выть хочется.

Нервы ни к черту. Руки ходят ходуном. Это не страх смерти — я её в Азкабане не за руку держал. Это перенапряжение. Мозг по кругу крутит схему вентиляции, считает секунды, замеряет углы. Надо выключить этот чертов компьютер в голове, иначе к утру я просто перегорю.

В шкафу нашлась начатая бутылка огневиски. Люпин, похоже, тоже не железный, лечит душу по старинке. Никогда особо не пил, да, тот Минский в 96-м кутил, помню, а я сам нет. Плеснул в стакан грамм сто. Жидкость переливалась янтарным, пахла дымом и торфом. Запах так себе.

Подумал, что на пустой желудок меня вырубит сразу. Полез в холодильник и сделал себе бутерброд с колбасой. Пока жевал, понял, что этот запах колбасы сбивает весь трагический настрой, да и с виски не вяжется. Может быть, чем-то разбить можно? Вспомнил, была какая-то бутылочка, по запаху вроде ликер.

Полез в рюкзак с добром от Близнецов. На самом дне нащупал маленький фиолетовый флакончик. Этикетки нет, пробка притерта плотно. Понюхал — мята, ваниль и какой-то сладковатый, дурманящий подтекст. Подумал, что это умиротворяющий бальзам, Уизли часто такие штуки делают для школьников перед экзаменами. Капнул в виски.

Стакан зашипел. Жидкость из янтарной стала ядовито-розовой, пошел густой пар с запахом карамели.

— Ну, за успех нашего безнадежного дела, — пробормотал я и махнул залпом.

Приход

Сначала по телу разлилась благодать. Тепло, как в ванне старост, мышцы отпустило. Я даже расслабился, откинулся на спинку стула.

А потом голова словно раздулась, мир треснул. Стены кухни начали плавиться, стекая на линолеум грязными потеками. Свеча на столе вытянулась в бесконечную огненную змею, которая зашипела и начала обвиваться вокруг моей шеи. Попытался её согнать, но руки не шевелились, кричать тоже не мог, рот пересох, и язык прилип к нёбу.

Зря. Господи, как же зря. Сдается мне, это был не бальзам и не ликер. Может, это концентрированные «Грезы наяву», что были популярны в том году, и сейчас я стану капитаном пиратского корабля? И да, смешивать с алкоголем было плохой идеей.

Картинка сменилась рывком, до тошноты.

Я не на кухне. Я в лесу. Холодный, липкий дождь заливает глаза. Пахнет прелой листвой и мокрой шерстью.

Вижу палатку. Ткань хлопает на ветру. Полог откинут.

Внутри горит магический огонь. Тепло, уютно. Рон и Гермиона сидят на спальниках, почти вплотную. Рон что-то увлеченно рассказывает, размахивая руками, на губах ухмылка. А она... она смотрит на него так, как на меня не смотрела никогда. В глазах — обожание, нежность и какой-то покой, который бывает только рядом с «тем самым» человеком.

Они тянутся друг к другу. Медленно. Целуются. Страстно. Их руки словно живут своей жизнью, скользят по телам. Вот они откидываются на одеяло.

Меня скрутило судорогой. Хотел вскочить, ударить его, закричать, что он предатель, что он бросал её... Но голоса нет. Тело как в параличе, я прибит к этому лесу, как бабочка к доске. Могу только смотреть. Каждая секунда их близости бьет под дых сильнее, чем Круциатус. Душа просто рвется в клочья, и это не метафора — я физически чувствую, как внутри что-то лопается с сухим хрустом.

Смена кадра. Опять рывок.

Азкабан. Моя камера.

В углу на грязной соломе сидят Бэт и Кассандра. На них тюремные робы, на запястьях — черные полосы от антимагических кандалов. Лица серые, осунувшиеся.

— Ты обещал! — кричит Бэт, и её голос эхом бьет по стенам. — Ты сказал, что мы в безопасности!

— Ты бросил нас, Алекс, — шепчет Кассандра, и из её глаз текут черные слезы. — Ты ушел играть в героя, а они пришли за нами.

В камеру медленно вплывают дементоры. Один, пять, десять. Стена рваной черной ткани.

Девушки начинают кричать. Этот визг сверлит мозг, я пытаюсь дотянуться до «Аргумента», выстрелить, разнести решетку... но серебряная труба в руках плавится, превращается в скользкую резиновую змею, которая кусает меня за пальцы. Бессилие. Абсолютное, черное бессилие. Один дементор подплывает к Бэт и приподнимает свой капюшон. НЕЕЕЕТТТТ.

Кошмар наяву

Темнота. Соленый вкус крови во рту.

Я в Министерстве. Вентиляционная шахта.

Ползу по скобам вниз. Всё идет по плану, как в чертежах. Легко, тихо. Выскакиваю из люка в кладовку, толкаю дверь... И оказываюсь не на втором этаже. Атриум.

Весь Атриум залит мертвенно-зеленым светом. Сотни Пожирателей стоят полукругом. Они не шевелятся, просто смотрят. Ждут. На их лицах играет торжество.

В центре — Снейп. На губах его вечная, едва заметная усмешка.

— Мы ждали тебя, Алекс. Ты ведь когтевранец. Ты предсказуем. Ты всегда выбираешь «умный» путь, — его голос звучит прямо в моей голове. — Я всегда говорил, что ты бездарь, а ты возомнил о себе.

— Взять щенка! — рявкает кто-то сбоку.

Лезу в карманы за бомбами — там пусто. Только леденцы. Пытаюсь трансгрессировать — пространство каменное, не поддается. Охватывает ужас и безнадега.

Меня хватают десятки рук. Холодные, сильные. Валят на пол. Лицом в полированный паркет, пахнущий воском и чужой кровью.

Тяжелый сапог Амбридж наступает мне на затылок, вдавливая щеку в дерево.

— Грязнокровка, — шепчет она над ухом, и я чувствую запах её приторных духов. — Думал, ты особенный? Ты просто мусор под моими ногами.

Беллатриса Лестрейндж выходит вперед, приплясывая. В глазах — безумие. Она медленно поднимает палочку.

— Круцио!

Это не галлюцинация. Боль реальная. Она врывается в нервы, выжигая всё. Каждую клетку выкручивает наизнанку. Я плавлюсь, я исчезаю в этом крике. Боль становится бесконечной, она заполняет всё мироздание... Пытаюсь воспарить, но ничего не выходит. Кричу.

Пробуждение

Рывок.

Грохот падения. Удар плечом об острый край стола привел в чувство.

Лежу на холодном линолеуме, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Сердце колотится где-то в гортани, кажется, еще удар — и ребра не выдержат. Одежда мокрая, хоть выжимай, по лицу течет пот вперемешку со слезами. Ощупываю руками лицо и всё тело.

Тишина. Только стук моего сердца, бешеный ритм.

Обычная кухня. Тусклый свет за окном. Никакого леса, никакой Беллы.

Рядом на полу валяется перевернутый стакан и тот самый фиолетовый флакончик. Поднял его дрожащей рукой, поднес к глазам. На донышке, в свете догорающей свечи, проступила мелкая надпись: «Экспериментальный образец №4. Галлюциноген «Сладкая Смерть». Внимание: вызывает гиперреалистичные кошмары на основе скрытых страхов. Не смешивать с алкоголем!».

— Спасибо, парни... — прохрипел я, вытирая лицо рукавом. — Реализм на десяточку.

Голова раскалывается, в желудке будто вулкан вот-вот начнёт извержение. Тошнит невыносимо.

Но странное дело... страха больше нет.

Он весь выгорел там, в этом странном бреду. Я увидел худшее. Я увидел смерть друзей, предательство, собственную гибель под пытками. Мой мозг уже пережил поражение.

Осталась только холодная, звенящая пустота. И злость. Чистая, как спирт. Увидел самое страшное. А значит, бояться этого незачем. Надо просто быть настороже. Чему быть, того не миновать.

Поднялся, цепляясь за край раковины. Ноги ватные, но держат. Шатает. Кажется, алкоголь — это не моя тема. Я такой идиот, что даже напиться толком не умею.

Вылил остатки ядовитой смеси в сток. Посмотрел на конверты на столе.

Послезавтра я перепишу этот сценарий. Меня не возьмут в Атриуме. Я не дам им этого удовольствия.

Я иду за своим. И пусть попробуют остановить.