Год 1934 (часть 5)

Приближался долгожданный, выстраданный отпуск. Приехал Тупырин:

- Возьмите пакет, велено передать лично в руки, увидимся в Сочи, я вас там встречу. У вас двухместное купе в международном вагоне, ресторан оплачен. В конверте - билет и крупная сумма денег.

Как только Тупырин уехал, позвонил Поскребышев:

- У телефона товарищ Сталин!

- Вы, товарищ Давыдова, - сказал И. В., - что-то совсем перестали на нас обращать внимание! Нехорошо забывать старых друзей!

- Была нездорова, лечила горло.

- В таком случае - мы с вами квиты! Я тоже был болен, пошаливали зубы. Мы скоро увидимся, до свидания!

Полина Сергеевна встретила меня так, словно мы с ней только вчера расстались. В дальнейшем я убедилась, что она прошла блестящую «актерскую» школу, именуемую человековедением.

- Голубушка, дорогая Верочка Александровна, как я рада вас видеть живехонькой и здоровенькой! Без вас мы все очень скучали!

Море почти не шевелилось, изредка у самого берега всплеснет спросонок волна и тут же стихнет, испугавшись собственного всплеска. Вдоль берега пошла навстречу солнцу, потом зарылась в песок и сразу заснула. Сквозь сон почувствовала, что кто-то за мной наблюдает. Открыла глаза - в плетеной качалке сидел в белом костюме улыбающийся Киров.

- В. А., а вы, оказывается, любите поспать!

От растерянности забыла поздороваться. Спросила:

- Сергей Миронович, как вы сюда попали?

Киров добродушно ответил:

- Я приехал ночью. Товарищ Сталин обещал быть завтра. Почему вы не купаетесь?

В одну секунду он скинул костюм. Коренастый, загорелый, сильный, подошел ко мне. Взявшись за руки, мы побежали к морю. Воздух был еще свежий, и небо, стесненное горами, казалось равниной.

- Редко удается ездить к морю, - сказал он после того, как мы вышли из воды. - Смотрите, на горизонте появилась первая звездочка, какая она яркая! По-моему, это Сатурн.

- Я тоже люблю звезды! И утренние, и вечерние, и большие летние, горящие низко в небе, вот как эта, и осенние, когда они уже высоки и их очень много. Хорошо идти тогда под звездами через тихий, спящий город и видеть, что в мире полно этих самых звезд, как будто насквозь просверлена темная и тихая вода.

- В. А., а вы, оказывается, романтик! Прекрасно, когда человек умеет мечтать!

Почувствовав голод, мы вернулись в дом. Полина Сергеевна пожурила нас, что так долго были на море. После ужина Киров пригласил меня на эстрадный концерт. Перед началом второго отделения на сцену поднялся сухощавый человек с бледным лицом - директор театра. Волнуясь, он торжественно произнес:

- Дорогие товарищи зрители! Сегодня у нас в гостях находится выдающийся деятель большевистской партии и советского государства первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) товарищ Сергей Миронович Киров. Ура товарищу Кирову!

Глаза у С. М. потемнели, складки морщин на лице сузились, лицо стало жестким. Мы зашли в кабинет директора.

- Кто вас просил меня рекламировать и устраивать этот идиотский, никому не нужный спектакль?

Директор стал оправдываться, что-то лепетать. Озлобленный Киров ушел из театра. Ночью спустились к морю. С. М. рассказал о себе. Спросила, почему у него нет детей.

- В этом мое несчастье, - сказал он задумчиво.

Молча возвращались. Утром он уехал. Через два дня приехал осунувшийся Сталин. За обедом спросил:

- Как вам отдыхается? Скучаете?

- И. В., вы все делаете для того, чтобы я вас забыла.

Он метнул в мою сторону недоверчивый взгляд.

- Когда любят по-настоящему, то не забывают.

Ночью, словно метеор, ворвался ко мне бешеный, страстный, ненасытный.

- Все равно ты будешь моей! - кричал он гортанно. - Я тебе уже говорил, что ты лучше других женщин. Ты досконально научилась меня понимать, а вот Борисова другой человек.

- Я слышала, И. В., что вы собираетесь на ней жениться?

Сталин надулся, у него смешно зашевелились кошачьи усы.

- Почему такой дурацкий вопрос задаете? Вам со мной больше не о чем говорить?

Терять было нечего, решила все рассказать:

- Валерия Владимировна Барисова пригласила меня на новоселье. По секрету сказала, что вы на коленях просили у нее руки.

- Спасибо за информацию, придется ее как следует проучить. Вот к чему приводит неряшливый бабский язык.

Утром за Сталиным приехали Киров и Маленков.

- Поеду в воинские части, - сказал он.

Целую неделю была одна. На пляж прибежала перепуганная насмерть Полина Сергеевна.

- Верочка, на товарища Сталина совершено покушение, взорваны два автомобиля, в руку ранен товарищ Маленков. Какое счастье, что меня там не было! Мы ходим по жизни и не знаем и даже не можем представить, сколько величайших трагедий, прекрасных человеческих поступков, сколько горя, сколько героизма, подлости и отчаяния происходило и происходит на любом клочке земли, где мы живем...

Во время сбора труппы Большого театра Борсова сделала вид, что меня не узнала. Вечером за мной приехали из союзной прокуратуры, отнеслась к этому вызову спокойно. Битых два часа проторчала в кабинете Вышинского. Он спросил, кого я подозреваю в покушении на жизнь Сталина. Угостил чаем с вареньем и очень вкусным французским ликером. Вкрадчиво проговорил:

- В. А., как понять, почему террористические акты на товарища Сталина, как правило, совершаются именно в тот момент, когда вы вместе отдыхаете? Не правда ли, довольно странное совпадение?

С Ленинградским оперным театром подписала контракт на шесть спектаклей. Киров прислал на мой домашний адрес телеграмму: «С нетерпением ждем ваших гастролей». В Ленинграде меня устроили в гостинице «Астория». Вечером за мной приехала красивая, голубоглазая женщина.

- В. А., я имела удовольствие слушать вас в Большом театре. Моя фамилия Лазуркина. Вы приглашены к Сергею Мироновичу Кирову...

Семья Кировых занимал 4-комнатную, скромно обставленную квартиру. В кабинете С. М. от пола до потолка стояли вместительные книжные шкафы.

- Собираю приключения и поэзию, - сказал Киров.

С его женой, высокой блондинкой, мы расцеловались, я ее раньше немного знала. Писатель Михаил Зощенко держал в руках томик стихотворений Мережковского. Его «русалочья» жена Вера, громко смеясь, рассказывала последние театральные анекдоты.

- Михаил Михайлович, порадуйте нас каким-нибудь оригинальным произведением, - попросила жена Кирова.

- В Ленинграде, на Мойке, - сказал Зощенко, - я случайно разговорился с одной женщиной. Она поведала мне о своей жизни, связанной с необыкновенными приключениями, уголовным прошлым, каждодневными тревогами. Товарищи называли ее Лялька-Пятьдесят. И вот эта самая Лялька давно остепенилась, имеет хорошего, достойного мужа, прекрасных детей. Она работает кассиршей в Елисеевском магазине на Невском. Сын учится в музыкальной школе, мечтает стать пианистом.

- Сергей Миронович, - спросила Кирова Лазурки-на, - я слышала, что вы собираетесь переехать в Москву?

- Восьмого декабря я должен приступить к своим новым обязанностям секретаря ЦК ВКП(б), на сей раз не «номинальным», - ответил, грустно улыбаясь, Киров.

По случаю отъезда из Ленинграда Киров устроил в Смольном большой прием. Он легко и красиво танцевал. Кружась в танце, С. М. разговорился:

- В. А., вы не можете себе представить, как я рад, что буду жить в Москве. Теперь мы сумеем чаще видеться.

- Это признание?

- Если хотите - да, причем настоящее и самое откровенное. Как ни странно, но вы, Верочка, давно уже стали для меня самым дорогим человеком. Знаю, что на нашем пути стоит И. В., но я его не боюсь!!

- С. М., у вас довольно симпатичная жена!

- А у вас, В. А., довольно симпатичный муж. Могу сообщить новость: ваш благоверный переводится на постоянную работу в Большой театр.

Этим сообщением я была ошарашена, ко всем моим огорчениям прибавлялось еще одно. Только мужа мне не хватало!

- Завтрашний день у вас свободен? - внезапно спросил С. М. - Давайте куда-нибудь махнем!

Я согласилась. Мы поехали на Восточный берег Финского залива, в Сестрорецк. Кирова сопровождала охрана. Мороз обжигал, согрелись в загородном доме, где к нашему приезду было все приготовлено, охрана нам не докучала. После обеда я стала просматривать последние номера журнала «Красная новь», Киров попытался меня обнять:

- Верочка, я ничего не могу с собой поделать, я люблю вас. Мечтаю, чтобы вы родили мне кучу сыновей. В крайнем случае, не откажусь от дочерей!

- С. М., не надо продолжать. Только откровенно, как на духу: вы Сталина любите?

- Вопрос сугубо личный, позвольте на него не отвечать. Скажите, Верочка, если его не будет и я стану первым секретарем ЦК ВКП(б), хотя к этому не стремлюсь, вы тогда согласитесь стать моей женой?

Опять то же самое: Сталин, Ягода, Ворошилов, Зиновьев, Тухачевский, Рыков, Киров... Неужели на мою бренную голову не снизойдет свыше обыкновенный, человеческий покой?!

Киров прочел мои мысли:

- Вы красивая, поэтому все хотят вас, и кроме того, вы слишком уж на виду.

Из недр груди вырвалось:

- Так что же мне делать? Как выбраться из этого проклятого омута? Разве я виновата, что вы, пресыщенные мужики, лезете ко мне со своими потными объятиями и без конца предлагаете руку и сердце?

С. М. помрачнел. Я прилегла отдохнуть, думы не отпускали от себя. За вечерним чаем спросила Кирова:

- С. М., разве в Ленинграде нет красивых, достойных женщин?

- В марте мне исполнится сорок восемь лет. Жена, к сожалению, не может иметь детей. Мы соединились в юности, тогда были совершенно другие интересы, нас обуревал вихрь революционных идей. Вас, В. А., впервые увидел в консерватории на студенческом концерте, с тех пор я думаю о вас. Я немного опоздал, вас перехватил Сталин. Как вы к нему относитесь? - Киров внимательно посмотреть на меня. - Он плохой человек: жестокий, чванливый, злой, мстительный и весьма ограниченный. Пока мы вынуждены его терпеть, но все равно уберем, сместим со всех постов. Верочка, это наш с вами первый и самый главный секрет, смотрите не проболтайтесь! У этого негодяя везде имеются уши.

А что будет, если я вас поцелую? - С трудом оторвала его от себя. - Верочка, не могу больше без вас жить.

- Я уже один раз вам сказала, что притязания ваши, С. М., останутся без внимания.

Ночью приехали в спящий Ленинград. Голубоватые сумерки простирались над Невой.

30 ноября последний спектакль «Аида». За кулисы пришел Киров. Он познакомил меня с громадным бородатым мужчиной.

- Прошу любить и жаловать, наш грозный Филипп Дмитриевич Медведь, начальник областного управления НКВД. Мы понемногу все его побаиваемся, - полушутя-полусерьезно проговорил С. М.

Обращаясь ко мне, Медведь сказал:

- Если понадоблюсь, я всегда готов оказать услугу друзьям товарища Кирова.

На банкете рядом со мной сидели Киров, Медведь и прожорливый романист, потомственный граф Алексей Толстой, который всех смешил.

- Вам, Алексей Николаевич, можно позавидовать, - сказал Киров, - вы умеете смачно рассказывать, сочно писать и с аппетитом уничтожать хорошо приготовленную пищу, за столом вам нет равных!

Толстой посмотрел вокруг себя:

- Сергей Миронович, вы глубоко ошибаетесь, имеются конкуренты - неустрашимый товарищ Медведь, который два часа без перерыва ест, глушит водку, коньяк, пиво. Все без предварительного разбора!..

Общество рассмеялось. Медведь не обратил внимания на злую шутку.

Днем 1 декабря занималась в филармонии с концертмейстером. Неожиданно услыхала невероятный шум, крик, плач. Мимо меня пронесся бледный директор, за ним рысцой, как угорелые, бежали дирижеры, артисты, служители. Спросила зареванную гардеробщицу, старенькую тетю Лизу:

- Почему такой переполох? Что случилось?

- Кирова-батюшку, благодетеля нашего Сергея Мироновича, фашисты проклятые убили. Говорят, что это сделали подосланные немцами троцкисты!

Куда идти? У кого узнать правду? Что мне делать?.. Мне кажется, что самое трудное в смерти для тех, кто остался жить дальше, заключалось в том, что они не успели сказать умершему то главное, что чувствовали и думали о нем.

Вышла на улицу. Город лихорадило. Торопливо бежали утомленно-сосредоточенные люди. Одиноко стояли переполненные замороженные трамваи и автобусы. Набрала номер телефона квартиры Кирова - молчание; позвонила в его приемную - снова молчание. Мне хотелось связаться с Дорой Абрамовной Лазуркиной - опять молчание. Стала звонить в театр, филармонию, знакомым - никто не отвечает. Словно все вымерли. Мне необходимо было с кем-то говорить, все равно о чем, но только говорить и не быть одной. Поехала на Московский вокзал, в здание никого не пускают, оно оцеплено военными и войсками особого назначения. Вход только по специальным пропускам. Вернулась в гостиницу. На письменном столе записка с просьбой срочно позвонить в обком партии.

Весь день 2 декабря металась по опустевшему и в то же время напряженному Ленинграду. Попыталась связаться с кинорежиссером Евгением Червяковым, но он находится в киноэкспедиции. Легла в холодную, неуютную постель, медленно отстукивают часы. Утро встретило небывалым морозом. Жизнь большого города была парализована. Недавние мои. размышления, рожденные беспокойной молодостью, потускнели. Почва уходила из-под ног. Невозможность найти устойчивое отношение к тому, что происходило вокруг, смущала меня. Происходящее казалось неверным, ненужной жестокостью, туманным и грозным, как небо, покрытое свитками багровых туч. Одно было ясно - жизнь расквиталась с прошлым и прорывается к новым устоям. Кое-как дотащилась до Смольного. Распорядители по чьему-то указанию надели мне на руку черную повязку с красной каймой. Вместе с другими «избранными» поднялась на второй этаж. Киров в гробу, словно живой. Море заплаканных лиц. Горы цветов, пирамиды венков от учреждений, ведомств, заводов, фабрик, школ, институтов, садов, милиции... Одна делегация сменяет другую. В глубине зала сидит жена покойного, рядом с ней - сестра Кирова. Их посеревшие лица залиты слезами. Симфонический оркестр под управлением Евгения Мра-винского играет «Реквием» Моцарта. В настороженно-глухой тишине отчетливо звучат голоса Софьи Преображенской и Николая Печковского. Не помню, как вышла из Смольного. Ледяной хрипящий ветер сорвал шапочку, унес ее, но я не ощутила холода. Идти пешком в гостиницу не было сил, трамваи и автобусы шли переполненные, они не останавливались. Меня нагнала легковая машина. Шофер спросил:

- Если не ошибаюсь, вы артистка Вера Александровна Давыдова?

- Да, что вам нужно?

- Мне поручено отвезти вас в гостиницу.

Я не стала сопротивляться. Шофер открыл дверцу машины. Из туфель-лодочек вытащила замерзшие, обледенелые ноги, стала их растирать, омертвевшие пальцы ничего не чувствовали.

Вместо гостиницы «Астория» меня привезли в незнакомое здание. Сопровождающий показал часовым свое удостоверение. В приемной молоденькая, подстриженная «под мальчика» секретарша сказала:

- Филипп Дмитриевич уже про вас спрашивал.

- Доложите, что гражданка Давыдова доставлена. Я только что взял ее у Смольного.

Секретарша с любопытством взглянула на меня:

- Вот не ожидала вас здесь встретить! - затараторила она. - Вера Александровна, моя дочь собирает автографы знаменитых людей. У меня в сумочке имеется ваша фотокарточка, вы - в роли «Кармен», на днях купила, подпишите, пожалуйста, дочери. Я вас очень прошу! Доченька будет так рада, девочку зовут Лениной, а фамилия наша Фуфтины. Девочка родилась в день смерти Ленина, и цыганка нагадала, что Лениноч-ка непременно будет счастливой.

На фотографии сделала надпись: «Ленине Фуфтиной - на счастье! 2 декабря 1934 года. Вера Давыдова».

Меня попросили пройти в кабинет. За письменным столом в глубоком черном кресле восседал высоченный, чернобородый Медведь. Фамилия явно соответствовала его облику.

- Садитесь, гражданка Давыдова, - прогудел он трубным голосом. - Вот мы с вами и встретились, ничего не поделаешь, тесен мир. Несколько дней вам придется у нас погостить. Рекомендую на досуге вспомнить о беседах и разговорах, которые вы вели с товарищем Кировым.

- Перестаньте ломать комедию! Разве я стреляла в Кирова?

Медведь рассмеялся, глаза его расширились, отвислые губы стали еще краснее. Мне показалось, что с них стекают капельки крови.

- У нас имеется санкция прокурора задержать вас. Мы еще не установили, какое непосредственное участие вы принимали в убийстве Сергея Мироновича Кирова.

Медведь позвонид, вошел вооруженный конвоир.

- Подследственную отправьте в камеру!

По узкой скользкой лестнице меня отвели в подвал внутренней тюрьмы знаменитого Большого дома. Отлогие стены в изморози, пол в липком мазуте. Двери камеры окованы железом и покрыты слоем густой ржавчины. Заскрипели засовы. Маленькая, тщедушная надзирательница завопила:

- А ну, курва, раздевайся догола! Я вам, барынька-артисточка, другую одежонку приготовила, нашенскую, арестантскую. Ну, я долго буду ждать?!

- Хорошо, я переоденусь, только прошу вас, пожалуйста, отвернитесь и перестаньте кричать.

- Ты лучше скажи, стерва, за что тебя посадили? За проституцию, вымогательство или за убийство? Ишь, краля какая попалась! Стесняется! Неужто я дырки такой не видала? У меня и похлеще есть, хочешь, покажу и денег за это не спрошу? На - смотри!

Надзирательница давилась утробным смехом. Впервые в жизни я почувствовала к женщине отвращение.

- Вон отсюда, негодяйка, ничтожество проклятое! Какое ты имеешь право так разговаривать? Ты что, с ума сошла?

Надзирательница недоуменно вытаращила глаза. Вряд ли в этих замусоленных стенах кто-либо посмел говорить что-нибудь подобное.

- Немедленно доложите своему начальству, что я, артистка Вера Александровна Давыдова, солистка Большого театра, наотрез отказываюсь надевать на себя арестантское тряпье! Ну, живо поворачивайся!

Изрыгнув ругательства, надзирательница пошла докладывать. На это время она заперла меня в темный чулан. Черепашьими шагами тянулась ночь, утром меня повели на оправку в туалет. При виде вонючей уборной замутило, надзирательница внимательно следила за каждым моим движением. От «завтрака» отказалась, взяла только кусочек черствого хлеба, положила на койку, огромная серая крыса с жадностью схватила его и умчалась в щель. В 12 часов принесли «обед» - жидкую похлебку, кашу с протухшей рыбой, кипяток, черный хлеб. Защелкал затвор, надзирательница открыла камеру. Солдат-конвоир повел меня тем же путем. Снова смрадная лестница. Через двор повели в светлое помещение, от свежего воздуха закружилась голова. Не обращая внимания на мой вид, секретарь Фуфтина снова затараторила:

- Моя дочка, Лениночка, просто счастлива, оказывается, у нее имеется голос. Я непременно вам ее покажу. В. А., вы должны прослушать девочку, школьные педагоги сказали, что у нее колоратурное сопрано. Лениночка думает только об опере!

Я потеряла сознание. Перепуганная секретарша принесла стакан крепкого кофе и бутерброд с холодным мясом. Есть я не могла, меня рвало. Вызванный врач сделал два укола. Очнувшись, увидела Сталина, Молотова, Ворошилова, Ягоду, Вышинского, Агранова. За отдельным столиком восседали высохшие стенографистки. Сталин спросил:

- Расскажите как можно подробней о своих связях с товарищем Кировым?

- Один раз была у него дома в гостях, затем видела С. М. в оперном театре на банкете. На машине с ним ездила на прогулку в Сестрорецк и в тот же день вернулись в Ленинград. Нас сопровождала охрана товарища Кирова на трех машинах.

- Вспомните, о чем беседовал с вами товарищ Киров! - слегка заикаясь, проговорил Молотов.

Не стала предавать мертвого Кирова, уверена, что это меня спасло.