Глава 1

Ева проснулась в 06:10 и сразу поняла, что сегодня будет тяжёлый день. Боль уже стояла в груди и уходила в плечо. Она не дала себе полежать лишние минуты, потому что знала, чем это заканчивается. Если позволить телу победить с утра, потом не поднимешься вовсе.

Она села, поставила ступни на пол и несколько раз медленно вдохнула. Руки были холодные, ладони влажные. На тумбочке лежал органайзер с таблетками, бутылка воды и лист с расписанием процедур, который она вчера переписала от руки, чтобы не открывать лишний раз приложение. Привычка. Когда в доме пьёт отец, ты учишься держать важное на бумаге и под рукой, потому что телефон могут вырвать, разбить или забрать «до вечера».

Квартира была съёмной, однокомнатной, с дешёвым ремонтом и тонкими стенами. Соседи сверху вставали рано, и Ева слышала шаги, когда они ходили по комнате. Её это не раздражало. Пугающая тишина раздражала больше. В детстве тишина означала, что отец не уснул и не ушёл, а сидит и ждёт, когда кто-то даст ему повод.

Она поднялась и пошла на кухню, ступая осторожно. Двигалась она всегда так, будто рядом спит ребёнок. Не хлопала дверцами, не ставила резко посуду, не включала воду на полную. Внутри это давно стало правилом безопасности, хотя сейчас рядом не было никого.

На кухонном столе лежала папка с документами фонда и пропуск с фамилией, которую она до сих пор произносила мысленно медленно, чтобы не ошибиться. Вельские. Вчера вечером она положила папку так, чтобы утром не искать. Ей нельзя было тратить силы ещё и на беспорядок.

Она включила чайник, достала таблетки и сверилась со временем. Обезболивающее, против тошноты, поддерживающее. Её жизнь стала скорее набором автоматических действий, где не было места для импровизации и вольности. У неё оставалось мало времени, и она не собиралась отдавать его панике.

Пока чайник грелся, Ева подошла к зеркалу в прихожей. В нём отражалась девушка, которая выглядела собранной, но была слишком худой для своего роста. Плечи стали уже, ключицы выступали заметнее. Кожа бледная, под глазами тени, которые не скрывал ни один корректирующий карандаш. Волосы тёмно-русые, гладкие, собранные в низкий хвост, потому что так было удобнее и строже. Она не носила ярких помад и не красила ногти. Ей не нравилось, когда на неё смотрят слишком долго. Ей нравилось, когда её слушают.

Глаза серые. Взгляд прямой, внимательный. Она редко улыбалась первой, но если улыбалась, то без привычки «смягчить» себя. Её учили смягчаться всю жизнь, и она устала.

Она достала из ящика тонкую резинку, подтянула хвост и на секунду задержала пальцы на шее, там, где пульс бился слишком быстро. Это была ещё одна проверка. Она постоянно следила за тем, что с ней происходит, потому что болезнь не спрашивала разрешения.

Телефон мигнул уведомлением из клиники: подтверждение визита на 10:30 и сообщение, что анализы готовы. Ева ответила коротко. В клинике её знали и уже привыкли к тому, что она немногословна. Да и зачем задавать вопросы, которые ничего не поменяют?

Она налила чай, сделала пару глотков и заставила себя съесть несколько ложек каши. Её мутило, но она ела из упрямства. Если перестать есть, всё пойдёт быстрее, а она не хотела ускорять конец своим же руками.

Пока она собирала сумку, телефон снова завибрировал. На экране высветилось имя, которое не появлялось месяцами.

Отец.

В груди у неё неприятно сжалось, и это не имело отношения к диагнозу. Она смотрела на экран и понимала, что не возьмёт трубку. Она не должна была брать. Она давно решила, что больше не будет вспоминать его. Особенно в те моменты, когда он внезапно вспоминал, что у него есть дети.

Звонок оборвался и тут же повторился. Ева выключила звук. Через минуту пришло сообщение.

«Ты мне должна. Перезвони.»

Она прочитала и заблокировала номер. Не потому что стала смелой, а потому что устала.

Сумка была собрана привычно: документы, кошелёк, зарядка, таблетки, вода, запасная маска, маленькая упаковка сухих салфеток. Она вышла из квартиры в 07:05 и тихо закрыла дверь, как всегда.

Во дворе уже было оживленно. Кто-то вёл ребёнка в садик, кто-то торопился к машине, дворник сгребал мусор в мешки. Ева шла быстро, стараясь не смотреть по сторонам, никого не разглядывать и не привлекать внимания. Периодически мысли уносили её, и ей страстно хотелось вовсе стать невидимой, чтобы более никто и никогда не мог увидеть её, услышать, прикоснуться... Она не позволяла себе бежать. В детстве она бегала только один раз, когда отец погнался за братом по лестнице. После этого она решила, что паника делает людей слабыми и заметными.

                                                            Двенадцать лет назад.

Ей было двенадцать, когда она впервые поняла, что брат может исчезнуть не из дома, а из жизни.

Илья сидел в ванной на полу, спиной к двери. Вода из крана текла тонкой струёй. Ева постучала, спросила, всё ли нормально, и не услышала ответа. Тогда она толкнула дверь плечом и увидела его лицо. Слишком бледное. Глаза мутные.

Она закричала, но не так, как кричат в кино. Она позвала мать тихо и быстро, потому что знала, что отец дома. Если отец услышит истерику, он сначала начнёт кричать, а потом «учить», как надо вести себя. В их семье даже страх должен был быть тихим.

Мать прибежала, взяла Илью за подбородок, похлопала по щекам, вызвала скорую. Отец появился в дверях через минуту и спросил, что за цирк. Мать не ответила. Она просто посмотрела на него так, как смотрят на пустое место.

Потом, когда скорая увезла Илью, отец сказал, что «сам виноват», и налил себе. Мать молчала, а Ева стояла у окна и думала, что если она будет достаточно спокойной, она сможет удержать всё это от окончательного краха.

С тех пор спокойствие стало её оружием.

                                                                                   Наши дни

В метро было тесно и шумно. Ева держалась ближе к двери, чтобы выйти без толчеи. Она не смотрела на лица людей. Это была тоже привычка. В детстве смотреть на лица означало увидеть, кто сегодня готов ударить или предать.

Клиника была в новом районе, в стеклянном здании с охраной и турникетами. Внутри всё выглядело так, будто болезнь можно вылечить правильной мебелью и правильным освещением. Ева прошла по карте пациента, поднялась на этаж, где было мало людей, и села ждать.

Медсестра позвала её ровно по времени. В кабинете всё было аккуратно разложено, как на витрине. Ева не любила, когда вокруг чрезмерный порядок. Ей отчего-то казалось, что полная стерильность и человеческая троекратная педантичность требует от человека всегда быть удобным.

— Давление измерим, — сказала медсестра, стараясь улыбаться.

— Давайте, — ответила Ева.

Телефон снова завибрировал. Теперь звонил брат.

Илья.

Она взяла сразу. Если брат звонит утром, это редко бывает просто так.

— Да, — сказала она, отходя в сторону и извиняюще кивнула медсестре.

Сначала было молчание, потом хриплый вдох.

— Ев, мне надо, чтобы ты приехала, — сказал он. Голос звучал так, будто он давно не спал.

— Ты трезвый? — спросила она. Без всякой мягкости и вовлеченности. Она не умела говорить с ним иначе. Любое проявление мягкости он воспринимал как зелёный свет и вседозволенность.

— Да, — ответил он слишком быстро.

Ева закрыла глаза на секунду.

— Ты один?

— Не совсем.

— С кем ты?

— Здесь... люди. Они нормальные... Да, они хорошие. Очень хорошие!

— Илья, — сказала она, и голос у неё стал ниже. — Скажи честно. Снова наркотики?

Он замолчал.

— Скажи, — повторила она.

— Да, — выдавил он.

— Тогда я сейчас не приеду, — сказала Ева. — Я приеду вечером, если ты всё уберёшь и будешь один. Я привезу еду и лекарства. И мы поговорим.

— Мне плохо, Ева.

— Мне тоже плохо, — ответила она. — Но я не умираю сегодня, чтобы спасать тебя, жертвуя собой.

Эти слова вырвались слишком быстро. Ева сразу пожалела, но не взяла их обратно. Брата нельзя было жалеть и затем отступать от своих слов. Он цеплялся за это и продолжал падать в пропасть, но уже играя на совести и терпении.

— Ладно, — сказал Илья. — Я попробую продержаться.

Она сбросила и почувствовала, как дрожь прошла по рукам. Ева сжала пальцы и разжала. Это было её способом вернуть контроль.

Врач принял её без задержек. Он не был плохим специалистом, просто устал. Ева заметила эту усталость по тому, как он открывал папку и наспех пролистывал страницы, не вчитываясь.

— Анализы показывают ухудшение, — сказал он. — Мы можем продолжать текущую схему, но эффект слабый. Есть другая терапия, но она тяжёлая и даст побочные.

— Сколько у меня времени? — спросила Ева.

Она задала этот вопрос спокойно, потому что ненавидела, когда с ней начинают говорить полунамёками.

Врач помолчал, затем ответил честно.

— Несколько месяцев, если без осложнений. Меньше, если они начнутся раньше.

Ева кивнула.

— Я согласна на другую терапию. Мне нужен график, который позволит работать.

— Вам сейчас работа важнее? — не удержался он.

— Да, — ответила Ева. — Мне важнее жить так, как я уже запланировала.

Врач посмотрел на неё пристально, потом записал направление.

— Хорошо. Я составлю расписание. Но вы должны понимать, что будет тяжело.

— Я понимаю, — сказала Ева.

Когда она вышла из кабинета, то не позволила себе ни минуты стоять в коридоре и «переваривать». Она знала, что если остановится, то разрыдается. А плакать на глазах у людей она не умела и не хотела учиться.

Она вышла на улицу и пошла к бизнес-центру, где находился фонд Вельских.

Город был напряжённым в это время. Машины стояли в плотном потоке, люди торопились по делам с кофе в руках, кто-то ругался по телефону. Ева шла как-то медленно на фоне спешки вокруг себя и не оглядывалась. Она давно привыкла, что в толпе никто не заботится о чужой слабости. И уж точно не думает о чужих проблемах.

Бизнес-центр «Северный» выглядел чрезмерно инородно, даже несмотря на то что соседствовал с другими бизнес-центрами. Сто пять этажей. Сверкающий монолит, уходящий в облака, чьи зеркальные грани ловили и преломляли лучи солнца. Стеклянные двери, усиленная охрана, гладкий пол из черного мрамора и множество камер, снимающих каждый угол. Ева предъявила пропуск, прошла турникет и поднялась на нужный этаж.

Офис фонда был светлым и просторным. Здесь было слишком много свободного пространства, слишком минималистично и слишком тихо для офиса. На стенах висели фотографии благотворительных мероприятий. Люди улыбались на этих фотографиях так, будто никогда не видели больниц.

Еве выделили рабочее место у окна. Она сняла пальто, аккуратно повесила его и включила компьютер. Она работала быстро. Не задавала лишних вопросов коллегам, не перебивала. Когда слушала, смотрела прямо, из-за этого коллеги сначала напрягались, а потом привыкли.

Она открыла первую заявку. Документы, диагноз, сумма. Человек просил помощь на лечение, и в файле было два отказа с одинаковой формулировкой. Ева читала и отмечала детали. Её раздражало, когда чужая жизнь укладывалась в стандартную отписку.

Через двадцать минут в офисе будто что-то изменилось. Однако никто ничего не объявлял. Никто не повышал голос. Просто сотрудники стали двигаться как-то быстрее и говорить ещё тише. Кто-то закрывал лишние вкладки на экране, кто-то выпрямлял спину, прятал лишние вещи со стола, поправлял одежду.

Ева впервые подняла голову и увидела его.

Леон Вельский вошёл в отдел один. Он был высоким, одетым строго и дорого, но без показной роскоши. Волосы тёмные, уложены аккуратно. Лицо спокойное, взгляд тяжёлый, как у человека, который привык, что ему не отказывают и не перечат. Он не улыбался. И не пытался делать вид, что рад видеть людей.

Он прошёл между столами и посмотрел на каждого так, будто проверял, кто из них сегодня допустит ошибку, чтобы с позором выставить вон. Когда его взгляд остановился на Еве, она почувствовала это физически. Как будто температура в помещении стала другой.

Он подошёл к её столу. Слишком близко для рабочего разговора.

— Встаньте, — сказал он.

Ева поднялась. Она не показывала, что ей тяжело. Её тело умело терпеть и не выдавать себя. Это тоже было из детства.

Леон положил на стол тонкую папку.

— Вы будете вести эти дела, — сказал он. — Это заявки, которые фонд отклонил дважды. Здесь много ошибок и много попыток манипуляций. Вы будете проверять каждую справку и каждую подпись. Любой контакт с заявителями только через юриста и только в переписке.

Ева открыла папку и быстро пробежала глазами верхний лист.

— Но это не моя должность, — сказала она.

— С сегодняшнего дня ваша, — ответил он.

— По чьему распоряжению?

— По моему.

Это было сказано так, словно не подлежало никакому обсуждению.

Ева подняла на него глаза.

— Но вы же меня не знаете.

— Я знаю достаточно, — сказал Леон.

Он наклонился чуть ближе. Его голос стал тише, чтобы не слышали другие.

— Вы попали сюда потому, что Мия решила вас пожалеть. И потому, что вы умеете выглядеть так, будто вам всё равно. Хотя мне не нравится, когда люди строят из себя сильных, чтобы получить место.

Ева почувствовала, как у неё напряглись плечи. Она не отвела взгляд.

— Я не просила жалости, — сказала она.

— Просили, — сказал он. — Только молча, при этом играя на человеческой доброте. Блестящее владение манипуляциями. Этот талант у вас с рождения? Или незадолго до кончины решили пойти во все тяжкие?

Ей хотелось спросить, почему он говорит с ней так, почему грубит, почему в его словах столько ненависти? Она не знала, где успела оступиться и чем вызвала такое отношение. Однако она так и не задала вопросы, так и пытающиеся сорваться с её губ. Ей казалось, что она уже знает ответ по его манере общения. Не зря ходит слух, что он не терпит чужого присутствия рядом с тем, что считает своим.

— В 12:00 вы подниметесь на сто первый этаж к Мие Вельской, — сказал Леон. — И вы скажете ей, что вы не будете пользоваться её расположением. Вы будете работать по всем правилам, уставам и принятым директоратом положениям. Если вы сорвёте хоть один процесс, я сделаю так, что вас уволят в тот же день. И более найти работу вы не сможете не только в этом городе, но и по всей стране.

Он выпрямился.

— И ещё, — добавил он, уже обычным голосом. — Не опаздывайте. Не заискивайте. И не забывайте, где ваше место.

Леон развернулся и ушёл так же спокойно, как пришёл. Сотрудники выдохнули, но не обсуждали разыгравшуюся перед ними сцену. Здесь, видимо, так было принято.

Ева села, но руки у неё уже не были спокойными. Она сжала пальцы и открыла папку снова.

На верхнем листе стояла фамилия заявителя, затем диагноз, затем сумма, затем пометка внутренней службы безопасности. Ева прочитала и почувствовала, как внутри поднимается холод.

В графе «примечания» было написано: «Связь с домом Вельских. Проверить. Не допускать контакта с М.В.»

М.В.

Мия Вельская.

Ева пролистала дальше и увидела ещё одну пометку, сделанную от руки. Почерк был уверенный, размашистый.

«ЛИСИНА. Контроль.»

Она застыла и медленно закрыла папку.

Это не было обычной работой.

Её фамилия была в чужих документах. Её контролировали? Теперь понятно, что Леон пришёл к ней не случайно. Он пришёл, потому что знал, что она здесь. И потому что ему было важно сказать это ей в лицо.

Ева посмотрела на часы. До двенадцати оставалось два часа сорок минут.

Ей нужно было решить две вещи до встречи с Мией. Первая: кто и когда начал следить за ней. Вторая: что именно Леон хочет от неё, если он уже записал её фамилию в графе «контроль».

Она открыла первый файл и начала работать. Внутри сидело напряжение, но внешне она оставалась прежней. Спокойной. Вежливой. Собранной.

Она умела так делать. Она выросла в доме, где слабость была разрешением для удара.

И сегодня у неё не было права на слабость. Потому что она вдруг поняла, что её смерть, которая раньше была только её личным делом, теперь стала чужим интересом.