Поговорили

Кочеткова Злата

Чёрт! Чёрт! Чёрт! Уже как три дня прошло с нашего разговора с Гошей, как мы с ним впервые нормально пообщались — и всё! Буквально всё! Мы даже в школе не разговариваем.

— Блин, — протяжным голосочком выпалила я, вскакивая с кровати и несильно хлопнув себя ладошками по щекам, — что делать‑то?

А вдруг он подумал, что я странная и больше не захочет со мной общаться? Я подошла к зеркалу, которое так любезно повесил мне отец, видимо переживая, что я разобью его, пока буду вешать. Если он начнёт распускать про меня слухи, то мой авторитет подорвётся — и не только в классе, а и во всей школе (наверное).

Я села на прохладную плиту входного коридора. М‑да, от репутации зависит моё общение со сверстниками, а терять я его не могу. Именно поэтому для некоторых я веду себя «странно»: постоянно слежу за трендами, явно пытаюсь быть в центре внимания, разговариваю, используя те же самые тренды и сленг. Это всё уже прижилось во мне, и вряд ли кто‑нибудь будет воспринимать меня без этой отличной от всех черты.

Нужно собраться и поговорить с ним. Но чёрт, как же я переживаю! Поговорить с ним и разложить все наши недоразумения по полочкам. Да и к тому же он — мой новый сосед, а с соседями нужно устанавливать дружеские отношения. Будет только хуже, если мы с ним поругаемся и наше и без того хрупкое отношение перейдёт в разряд вражды.

Я встала и посмотрела на себя в зеркало. Макияж на месте, нигде не смазался, волосы аккуратно расчёсаны, а юбка с клетчатой рубашкой — чистые и опрятные. Надев на ноги сандалии, я вышла из квартиры, предварительно выключив свет. Хоть тут и недалеко, я на всякий случай закрыла дверь на ключ.

Сделав глубокий вдох, я два раза постучалась в дверь. Послышались шаги, а после — звук поворачивающегося замка. Дверь передо мной распахнулась, вот только за ней стояла девушка лет 40 на вид, но старой она точно не выглядела. У неё на лице даже ни одной морщинки нет! Если же я приподниму брови, то там сразу образуются резкие перепады высот в виде складок.

— Здравствуйте, а вы мама Гоши Вяткина? — хоть я уже и знала ответ, но, наверное, нужно спросить из вежливости.

— Да, а ты кто? — По её взгляду уже читалось, что она тоже знает ответ.

Ох, и зачем мы из вежливости задаём вопросы, если всё равно знаем ответ до того, как его скажут?

— Я его одноклассница и по совместительству ваша новая соседка. Извините, м... — Я запнулась, так как не знала её имени. Опять я выгляжу нелепо!

— Наташа, — дружелюбно представилась мама Гоши.

— Тётя Наталья...

— Просто Наташа, не нужно дипломатичности, — перебила меня уже успевшая понравиться мне тётя Наташа. — Ну же, проходи в дом, не стой на пороге.

Она отошла, пропуская меня войти в квартиру. Я даже не стала думать — просто зашла. У Вяткиных дома чисто и вкусно пахнет благовониями вперемешку с отдалённым запахом печенья и чая. У них дома так красиво и хорошо, сразу видно это тепло домашнего очага, в отличие от моей новой квартирки.

— А Гоша дома? — негромко спросила я, вглядываясь внутрь квартиры.

— Нет, он на тренировке, но ты проходи. Он скоро должен прийти, — тётя Наташа, вежливо подхватив меня под бок, повела меня на кухню.

Сколько бы я ни отказывалась и ни сопротивлялась, меня всё равно усадили за стол. Тётя Наташа налила нам обоим ароматный то ли жасминовый, то ли какой‑то китайский чай. Я пододвинула красивую белую кружку с одним большим чёрным сердечком к себе. Мама Гоши бухнула на стол стеклянную чашечку, наполненную овсяным печеньем, с громким «дзинь».

— Ну‑с, давай знакомиться, — тётя Наташа села напротив.

— А, да, я Кочеткова Злата, не знаю, рассказывал ли Гоша вам обо мне, — я взяла ещё тёплое печенье.

— Рассказывал, ещё как рассказывал, — от этих её слов мне стало как‑то неловко. — Ты не переживай так. Он не говорил о тебе ничего плохого. Лучше расскажи, почему сюда переехали.

Я поведала тёте Наташе короткое повествование о причине, по которой я теперь здесь живу. Возможно, это покажется ей грустной или мрачной историей, но мне бы хотелось, чтоб она не обращала внимания на то, что я теперь живу одна. Но, естественно, такого не произойдёт, ведь тётя Наташа — взрослый человек, а взрослые, как нам ни хотелось этого признавать, всё‑таки нудные люди.

— Но как же так? Ты, Злат, прости меня, но я считаю, что оставлять ребёнка одного жить в городе — это плохо и неправильно, — всё же тётя Наташа ничем не отличается от остальных взрослых.

Хотя, скорее всего, даже ребёнок будет ругать моих родителей за то, что они посмели «бросить» меня (зато с новой квартирой и хорошими соседями). Что уж там говорить про взрослых?

— Понравилось печенье? — Тётя Наташа заметила, как я беру уже третью печеньку или четвёртую. Не знаю. Я со счёта сбилась.

— Да, тёть Наташ, печенье обалденное. Вы сами делали? — Я только сейчас поняла, что она этим вопросом просто и быстро перевела тему.

— Ты не стесняйся, кушай, — тётя Наталья, тьфу, Наташа, тоже взяла небольшое печенье.

* * *

Входная дверь открывается с протяжным скрипом. Это Гоша. Я бросила взгляд на часы. Во‑первых, мы с тётей Наташей разговаривали целый час, а во‑вторых, у них же часы точь‑в‑точь как мои, только белые с чёрным — поменять цветами, и один в один.

— Мам, что на ужин, я голодный как волк, — Гоша снял обувь и прошёл на кухню. Тут его уже держать только сотней — семеро не помогут. — А ты что тут делаешь? — Тон его голоса выдавал надменность и раздражительность.

Я была готова уже что‑нибудь сказать в своё оправдание, как его мама сделала это первой.

— Не злись, это я её позвала. Злата же наша новая соседка, а с соседями нужно дружить, — она меня спасла. — Садитесь есть.

После этой фразы тёти Наташи я спохватилась, готовая уже уходить к себе, как она опять меня остановила.

— Злата, ты тоже садись есть. Я более чем уверена, что у тебя на ужин не будет ничего, кроме парочки шоколадных батончиков и бутербродов, — в этом она была права.

Всё же через пару минут уговоров меня смогли усадить за стол. Тётя Наташа подала мне и напротив сидящему Гоше тарелки с ароматнейшей рыбой и жареной картошкой на гарнир. Также на середине стола стоял самый простенький салат: огурцы, помидоры.

Когда все оказались за столом, то только тогда начали есть. Ели мы молча. Но это не была та самая неловкая пауза в середине разговора, это пауза, которая даёт насладиться моментом и едой, которая вышла уж слишком вкусной. Кусочки лосося так и таяли во рту; на удивление, там не было и одной косточки. Если я правильно помню, то в теше очень много мелких косточек. Вкус рыбы тоже идеален: не пересолена, и специи использованы только те, которые подчёркивают и делают ещё ярче вкус лосося. Картошка тоже — отдельный вид искусства. С приятной корочкой, хрустящей на зубах. Одним словом, не ужин, а «семь чудес света» для вкусовых сосочков.

После райского наслаждения тётя Наташа сразу выгнала нас с Гошей из‑за стола со словами: «Идите, идите. Я сама всё сложу, и не нужно предлагать мне помощи». Гоша пошёл вглубь квартиры, а я, не зная, что делать, пошла вслед за ним. Перед тем как скрыться за стеной, я кинула последний взгляд на тётю Наташу — она подмигнула мне в ответ. Ну и что это значит? Когда же я оказалась за стеной, Гоша резко схватил меня за руку и быстро повёл за собой.

Мы зашли в его комнату. Он такими же резкими движениями закрыл дверь на ключ и схватил меня за плечи. Честно, я немного испугалась.

— Ну и зачем ты сюда припёрлась? Ещё и с мамой моей говорила? — Теперь я понимаю выражение «говорит сквозь зубы».

— А как ты понял, что я сама пришла? — Я стараюсь выглядеть уверенной и не пропускать дрожи в голосе. Надеюсь, со стороны это выглядит так же, как в моей голове.

— Моя матушка — хороший человек, поэтому она плохой лгун, — Гоша отпустил меня и опёрся спиной о стену.

— Я хотела поговорить насчёт наших взаимоотношений, — мне кажется, или с меня десятый пот сошёл, пока я всё это говорила.

— Отлично, я тоже планировал это сделать, — он успокоился, и тон его голоса стал мягче.

Но продолжать говорить я не решилась. В горле встал неприятный комок зависших слов, не давая им пройти дальше. Они смешались в одно неприятное и угнетающее чувство, чем‑то напоминая вину или подавленность. Не могу. Не могу вымолвить из себя ни слова! Получаются лишь тихие звуки, которые за обрывок слов нельзя принять. Не понимаю, почему? Вроде как обычный разговор — даже выговоры от учителей было легче выслушивать. Может, потому что от этого разговора зависит всё дальнейшее общение с Гошей. А зная его, если разговор всё‑таки не удастся, то рано или поздно обо мне по школе пойдут дурные слухи.

— Ну и чего молчишь, дура? Неужто мама тебе что‑то подсыпала в еду? А то ты обычно рот не закрываешь, — мои мольбы были услышаны: первым прервал тишину Гоша.

— Придурок! — Наверное, это не то, с чего нужно начинать серьёзный разговор, но меня уже не остановить. — Я вообще‑то слова пытаюсь подобрать. Ты даже не знаешь, о чём я хочу поговорить с тобой.

— Ещё как знаю, поэтому и спрошу первым, — в отличие от меня он успокоился и выглядел вообще безэмоциональным. — Почему ты такая странная?

Этот вопрос заставил меня встать в ступор и поубавить свой пыл. Я села на край его кровати. Мягкая.

— Чё? В каком это ещё смысле — странная? — Я выгнула бровь домиком.

— Наедине со мной в воскресенье ты была совсем другой, не так, как обычно в школе. С тобой тогда можно было нормально поговорить. Да даже сейчас ты ведёшь себя иначе, чем в школе, — вот только не это! Неужели он и правда так думает!

— Ты так‑то тоже совершенно другой. Гораздо спокойнее и сдержаннее, чем в школе. Там ты как будто становишься более раскрепощённым и перестаёшь стесняться, — раз он решил быть откровенным со мною, то и я в стороне не останусь.

Гоша грохнулся рядом со мной на кровать, оказавшись лежащим на спине, лицом, повёрнутым в мою сторону.

— Короче, можно сказать, мы оба лицемеры, — подвёл он итог.

— Нет же, лицемеры — это одно, а разные характеры в зависимости от рядом находящихся людей — это другое, — я тоже легла на кровать рядом с ним.

— И всё‑таки сейчас ты совсем другая, — он отвернул от меня голову.

Я дала ему щелбан — самый сильный, который только могу, — а он лишь слегка свёл брови на переносице.

— Ты ничем не лучше, — я тоже посмотрела в потолок.

Мы с Гошей спорили ещё около получаса, кто именно ведёт себя страннее, но мы вместе смеялись и воодушевлённо говорили. Мой страх так же быстро ушёл, как появился. Тётя Наташа нас разогнала, послала спать. Нам завтра ко второму, поэтому я встану позже, чем обычно.

Я зашла в свою квартиру. Дверь громко захлопнулась за мной. Тут атмосфера совсем другая, не то что у Вяткиных. У меня дома темно, нет никаких приятных ароматов и звуков жизни. Я прошла на кухню и налила себе заваренный утром холодный чай. Мерзость: остывший чай на вкус как моча.

В этот момент я услышала, как в окно что‑то скребётся. Подойдя к нему и резко распахнув штору, я увидела кота, который скребётся ко мне в окно. Быстро узнав в том коте Матроскина, я открыла окно. Он сел напротив и просто смотрел на меня. Я быстро спохватилась и пошла на кухню. Положив в блюдце кусочек рыбы (который тётя Наташа дала мне с собой), я поставила это Матроскину. Он сразу налетел на еду. Не понимаю, как он сюда залез? Рядом с окном есть пожарная лестница и всё, вряд ли кот мог бы по ней забраться.

Матроскин всё доел и пошёл ко мне просить ласки. Я его сразу начала тискать и обнимать, а он даже не сопротивлялся. Котики такие маковки! Не могу их не зацеловать и не обнять.

— Эх, Матроскин, прости, не могу я забрать тебя к себе, а так хочется! Ты бы только знал, — я адресовала эти слова коту, который сейчас лежал у меня на подоконнике и мурлыкал.

— Всё, мне идти домашку делать ещё нужно, а то Татьяна Павловна меня прибьёт, — как будто поняв мои слова, Матроскин встал и спрыгнул.

Сначала он прыгнул на отлив к соседу, а потом на парапет веранды. Это выглядело очень круто, как будто не кот, а кот‑паук. Но дз я делать не пошла: мне жуть как хочется спать, поэтому я легла на диван в гостиной и уснула крепким сном.