Глава 93: Утро после конца

Стерильная тишина госпиталя Джаку прерывалась лишь ритмичным писком мониторов. Солнце, пробивающееся сквозь жалюзи, резало глаза, напоминая о том, что мир продолжает вращаться, несмотря на то что для многих он едва не остановился неделю назад.

Кацуки пришел в себя от резкого, знакомого запаха — смеси больничного спирта и маминого парфюма. Открыв глаза, он увидел над собой встревоженные лица родителей. Мицуки, чьи глаза покраснели от слез и бессонных ночей, мертвой хваткой вцепилась в его ладонь. Масару стоял рядом, его плечи мелко дрожали от облегчения.

— Ты... ты несносный, тупой придурок! — выдавила из себя Мицуки, и по её щекам снова потекли слезы. — Мы думали, это всё... Мы думали, ты не вернешься!

— Да тише ты... старая карга... — прохрипел Кацуки. Голос был как наждачка, а в груди, где нити Эджшота всё еще удерживали его сердце, тупо ныло. — Живой я. Не ори под уходом.

Масару попытался успокоить жену, но та лишь сильнее сжала руку сына. В этот момент дверь палаты тихо скрипнула, и вошла Ханаэ. Её руки были забинтованы до самых локтей, а на лице виднелись следы от ожогов, но взгляд был ясным.

— О, Ханаэ-тян! — Масару слабо улыбнулся ей. — Врачи сказали, тебе тоже нужно лежать.

— Я не смогла усидеть, — тихо ответила она, переводя взгляд на Бакуго.

Кацуки, игнорируя протесты матери и испуганный возглас отца, внезапно начал откидывать одеяло.

— Эй! Ты что творишь?! — вскрикнула Мицуки, пытаясь уложить его обратно. — Тебе только вчера разрешили дышать без аппарата!

— Уйди, мам! — рявкнул Кацуки, хотя это вышло скорее как натужный хрип. — Я должен его увидеть. Мне нужно... знать.

Превозмогая дикую боль, он сел на край кровати. Родители застыли в нерешительности: Мицуки порывалась схватить его, но Масару придержал её, видя в глазах сына то самое упрямство, которое когда-то сделало его героем.

Бакуго встал, пошатываясь. Его ноги были как ватные, и он едва не рухнул, если бы Ханаэ не подскочила и не подставила плечо.

— Помоги мне, Сорняк, — процедил он сквозь зубы.

Так они и вышли из палаты: Кацуки, опирающийся на Ханаэ, и его родители, которые следовали по пятам, не решаясь оставить его одного и готовые подхватить сына в любую секунду. Процессия медленно двигалась по белому коридору. Пациенты и медсестры оборачивались им вслед, узнавая в избитом подростке того самого парня, который бился на передовой.

Они остановились у палаты Мидории. Бакуго тяжело дышал, его лоб покрылся испариной, но он оттолкнул руку Ханаэ и сам толкнул дверь.

Изуку сидел на кровати. Его руки были в гипсе, а взгляд направлен в окно, где восстанавливался город. Когда в дверях появился Кацуки, а за его спиной — Ханаэ и чета Бакуго, Деку замер. Его губы дрогнули.

— Каччан?..

Бакуго сделал несколько неверных шагов к его кровати. Мицуки и Масару остановились в дверях рядом с Ханаэ, давая ребятам пространство. Кацуки смотрел на Деку долго и тяжело, а потом просто опустился на край его койки, не в силах больше стоять.

— Эй... Деку... — Кацуки опустил голову, и его колючие волосы закрыли глаза. — Ты... ты всё-таки сделал это, чертов задрот.

Изуку шмыгнул носом, и по его щекам покатились крупные слезы. — Мы все это сделали, Каччан. Мы все.

Ханаэ стояла чуть позади родителей Бакуго. Она видела, как Мицуки тихо плачет, прикрыв рот рукой, видя своего сына живым рядом с другом детства. В палате воцарилась тишина победы — тяжелая, пропахшая лекарствами, но самая долгожданная в их жизни.