Глава 7. Разные картины

Глава 7. Разные картины

Воздух в VIP-кабинете был густым и спёртым, как после пожара, который потушили, но дым ещё висел. Грейсон вошёл, и дверь с глухим щелчком отрезала приглушённый гул из основного зала. Макс сидел, ссутулившись над пустым бокалом, будто пытался найти на его дне ответы. Его пальцы сжимали стекло так, что костяшки побелели.

— Уехала? — спросил он, не поднимая головы. Голос был хриплым, простуженным от сдерживаемых эмоций.— Нет. На улице. Дай ей остыть. Она сама уедет.— Остыть, — Макс беззвучно рассмеялся, звук был похож на лопнувшую струну. — Это не моя сестренка,Грей. Она не Морган. Я ее не узнаю.Из-за чего все это произошло?В каком месте все пошло наперекосяк?

Грейсон молча сел напротив. Вспышка её ярости, а затем животный страх в переулке, всё ещё отдавались в его мышцах, в памяти о том, как её тело выло от паники.

— Она сказала, что я «пропал на семь лет», — Макс поднял наконец взгляд. В его глазах плескалось отчаяние, смешанное с полным непониманием. — Как? Как я мог пропасть? Я же был там. Пусть не физически, но... я звонил! Я слал сообщения! Не каждый день, окей, служба, но я старался! Я помню каждый её день рождения, каждый праздник... Я звонил!

— И как она отвечала? — спросил Грейсон, держа свой тон ровным, как линию горизонта.— «Всё ок». «Норм». «Учусь». Иногда просто смайлик. Иногда вообще не отвечала неделями, — он махнул рукой. — Я думал, подросток, у неё своя жизнь, друзья, учёба. Не хотел давить. А потом... она просто... исчезла.

— Исчезла?— В армию ушла. Я узнал не от неё. Мне пришло уведомление как ближайшему родственнику. Я звонил, писал — тишина. Потом, через полгода, пришло первое письмо. Сухое. «Всё в порядке. Осваиваюсь. Не беспокойся». — Макс провёл рукой по лицу. — И всё. Я пытался узнать, где она, в какой части. Делал запросы... Мне вежливо, но твёрдо дали понять, что информация о месте службы рядового состава, тем более добровольца, не разглашается без её согласия. А она согласия не давала.

Грейсон кивнул. Стандартная практика. Особенно для тех, кто, как Морган, возможно, хотел начать с чистого листа.

— Я писал ей на армейскую почту, — продолжал Макс, и в его голосе зазвучала беспомощная злость. — Отвечала раз в несколько месяцев. Коротко. «Жива-здорова». «Справилась с курсом». «Переведена». Никаких подробностей. Никаких «как ты?». Ничего. Как будто я был... назойливым кредитором, а не братом. А потом эти легенды поползли... про Ирак, про Аль-Хадру... Я читал сводки и думал: «Это про мою сестру? Эту хрупкую девочку?» Я пытался дозвониться после той истории со складом... Мне сказали, она на задании. Недоступна.

Он замолчал, глотая ком в горле.— И вот теперь она здесь. И кричит мне в лицо, что я её бросил. Что я «проспал её войну». Какую войну, Грей? — его голос сорвался на шёпот. — Она жила в безопасном доме с Тедом! Тед, который водил её в школу на родительские собрания, потому что я не мог! Тед, который, помнишь, всегда нам пиццу заказывал и смотрел с нами футбол? Он — злодей? В чём её война? В том, что я не был рядом? Но я пытался!

Грейсон слушал, и перед ним выстраивались две абсолютно разные реальности. Реальность Макса: упорядоченная, логичная. Брат на службе, добрый опекун, немногословная сестра-подросток, которая повзрослела, пошла по его стопам, но почему-то озлобилась. В этой реальности не было места животному страху в переулке.

— Люди по-разному переживают одиночество, Макс, — сказал Грейсон, выбирая самое безопасное объяснение. — Особенно в подростковом возрасте. То, что тебе кажется «безопасным домом», для неё могло быть клеткой. Ты был её связью с внешним миром, а твои редкие звонки... для неё могли быть лишь напоминанием, что этот мир её бросил.

— Но я не бросал! Я был на связи!— Быть на связи и быть доступным — не одно и то же, — мягко парировал Грейсон. — Ты был голосом в трубке. Текстом на экране. А рядом был живый человек, который, возможно, в её восприятии, и был её реальностью. И эта реальность, видимо, была для неё невыносимой. Настолько, что армия показалась спасением.

— Но почему она не сказала? Хотя бы в письмах? Хотя бы раз! «Макс, забери меня отсюда».— А ты уверен, что не сказала? — Грейсон посмотрел на него пристально. — Ты говоришь, она отвечала редко и коротко. А если в одном из этих коротких писем было что-то... крик о помощи, завуалированный? Который ты, с твоей солдатской прямотой, принял за грусть или каприз? Или... — он сделал паузу, — или она и правда молчала. Потому что её научили, что жаловаться бесполезно. Или опасно.

Последнее слово повисло в воздухе, тёмное и неудобное. Макс нахмурился.— Опасно? Перед кем? Перед Тедом? Ты слышишь себя? Он бухгалтер на пенсии, Грей! Он цветы на клумбе сажает!

Грейсон вздохнул. Он и сам не мог логически связать образ тихого, невзрачного Теда с тем ужасом, что он видел в глазах Морган. Но связь была. Он чувствовал её костями. Прямой или косвенной — но была.— Я не говорю, что он злодей. Я говорю, что мы не знаем, что происходило в её голове. А её голова, судя по всему, — очень тёмное место. И теперь она принесла эту тьму сюда. Наша задача — не играть в психоаналитиков и не искать виноватых в прошлом. Наша задача — не дать этой тьме поглотить её здесь и сейчас. И нас заодно.

— Так что делать? — в голосе Макса снова прозвучала мольба.— Отступить, — твёрдо сказал Грейсон. — Полностью. Прекратить любые попытки «поговорить по душам». Никаких прикосновений. Никаких личных вопросов. Только служба. Чётко, ясно, профессионально. Она мастерски отбивает атаки. Попробуй атаковать отсутствием атаки. Стань предсказуемой, надёжной скалой в море протоколов и тренировок. Если она захочет поговорить — она подойдёт сама. Но гнаться за ней, пытаться растопить этот лёд — значит рисковать получить обморожение. Или спровоцировать лавину.

Макс долго смотрел в пустой бокал, кивая, будто усваивая сложный боевой приказ.— То есть... игнорировать проблему.— Нет. Признать её наличие и изменить тактику. Сейчас мы для неё — агенты прошлого, которое причинило ей боль. Мы должны стать частью её настоящего, которое не причиняет боли. Частью команды. Точкой опоры, а не источником давления.

Он встал.— А теперь поехали. Оставим её машину. Она найдёт способ вернуться. Или увидит, что мы уехали, и успокоится достаточно, чтобы сесть за руль.

Макс нехотя поднялся, ещё раз окинув взглядом кабинку — немого свидетеля их краха. Он чувствовал себя так, будто семь лет шёл по, как ему казалось, верному пути, а сейчас обнаружил, что шёл по карте другой, чужой страны, и забрёл в тупик.

В такси они молчали. Грейсон смотрел в окно на мелькающие огни, но видел её глаза. Пустые в баре. Дикие в переулке. Что-то не сходилось. Головоломка состояла из кусочков, которые не стыковались. Добрый дядя. Молчаливые письма. Армия как побег. Жестокость как легенда. И этот первобытный, неконтролируемый страх.

Он закрыл глаза. Фактов не хватало. Только тени. А воевать с тенями — самое бесполезное дело. Оставалось одно — держать строй. И надеяться, что если в её внутренней темноте и притаился какой-то монстр, то он никогда не выберется на свет, пока они все ходят по краю этой пропасти, стараясь не смотреть вниз.