Глава 6. Непрошеные вопросы

Глава 6. Непрошеные вопросы

Неделя, прожитая в режиме тотального избегания, оказалась изматывающей. Я превратилась в призрака на объекте «Айви» — появляющегося ровно на столько, чтобы выполнить приказ, и растворяющегося в пространстве до следующей необходимости. Мои инструктажи по тактике ближнего боя и скрытному проникновению я проводила с ледяной, безличной эффективностью. Я смотрела на группу, а не в лица, отдавала команды Максу и Грейсону так же, как и Петрову или Кроу — без интонации, без намёка на что-либо, кроме профессиональной необходимости.

Макс пытался ловить мой взгляд в столовой, подходить после занятий с неуверенными «Эй, как ты?». Я отвечала кивком или односложным «в порядке», разворачиваясь и уходя, будто забыв срочное дело. Однажды он загородил мне путь в коридоре, его лицо было напряжённым от накопившегося раздражения и боли.

— Морган, мы же можем просто поговорить. Как раньше. Помнишь, в гараже?

— Сержант Картер, — я произнесла звание, как щит. — Сейчас не время для воспоминаний. У меня подготовка к завтрашнему брифингу.

Он отступил, и в его глазах мелькнуло что-то сломанное. Я заставила себя пройти мимо, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупой болью где-то под рёбрами. Но это была знакомая боль. Её можно было перетерпеть.

Грейсон не пытался заговаривать. Он наблюдал. Его присутствие было константой — тихой, всевидящей. Я чувствовала его взгляд на спине, когда отворачивалась. Видела, как он анализировал мои манёвры по избеганию, словно изучал тактику противника. Это было даже хуже, чем настырность Макса. Потому что Грейсон видел не просто сестру, отказавшуюся от брата. Он видел солдата, занявшего круговую оборону. И это, я знала, вызывало в нём вопросы куда более опасные.

Когда через неделю полковник Торн, в виде «поощрения за прогресс», объявил, что у команды есть 24 часа на выход в ближайший город с условием не обсуждать службу, моим первым импульсом было отказаться. Но отказ привлёк бы ещё больше внимания.

Макс настиг меня у выхода из штаба, где мы получали пропуска. Грейсон стоял в двух шагах, его поза говорила, что он здесь не случайно.— Морган, поехали с нами, — сказал Макс, и в его голосе звучала не просьба, а почти мольба, прикрытая показной бодростью. — Один день. Без званий. Как в старые времена. Мы нашли классное место.

— У меня планы, — автоматически соврала я.— Какие планы? — мягко вступил Грейсон. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась стальная нить. — Книгу почитать в своей комнате? Или пробежать ещё десять кругов по периметру? Это не отдых, Картер. Это избегание.

Он назвал вещи своими именами, и от этого стало не по себе.— Команде нужна разрядка. Включая тебя, — добавил Макс, и в его глазах вспыхнула та самая, знакомая упрямая надежда. — Пожалуйста. Хоть на пару часов.

Давить дальше означало объявить войну открыто. Я кивнула, коротко и резко. Что угодно, лишь бы прекратить этот разговор.

Бар назывался «Анклав». Нейтральное, безликое название для заведения на окраине маленького городка. Внутри было темно, прохладно и густо от запаха старого дерева, чистящих средств и пива. Макс, видимо, заранее договорился, потому что нас без лишних слов провели по узкому коридору в VIP-кабину — небольшую комнату с диваном, низким столом и глухими стенами. Дверь закрылась, отсекая шум основного зала. Тишина повисла тяжёлой, неудобной тканью.

Я заняла место у стены, на краю дивана, в позиции, позволяющей видеть и дверь, и обоих мужчин. Грейсон сел напротив, откинувшись на спинку, его взгляд скользил по обстановке, фиксируя выходы, а затем остановился на мне. Макс нервно заказал у официанта пиво для себя и Грейсона, и содовую для меня, даже не спросив. Я не стала поправлять.

Когда напитки принесли и дверь снова закрылась, тишина стала оглушительной.

Макс взял пиво, сделал большой глоток, поставил бокал с глухим стуком.— Ну вот, — сказал он с натянутой улыбкой. — Почти как дома.

Ничего не было «как дома». Воздух был заряжен неразряженным напряжением семи лет. Я взяла свой стакан, почувствовав, как лёд звенит о стекло из-за лёгкой дрожи в руках.

— Морган, — начал Макс, уже без улыбки. — Мы не можем так продолжать. Мы в одной команде. А ты... ты с нами как с чужими. Хуже, чем с чужими.

Я промолчала, глядя на пузырьки в содовой.— Послушай, — он наклонился вперёд, его лицо было искренне озабоченным. — Я знаю, что ты прошла через ад. Мы читали твои дела. Аль-Хадра, та база... Боже, Морг, я даже представить не могу. Но мы же твоя семья. Мы тут. Почему ты от нас отгораживаешься? Что мы сделали?

Это был прямой удар. И он ждал ответа. Грейсон молча наблюдал, его пальцы медленно водили по конденсату на бокале.

— Вы ничего не сделали, — наконец произнесла я, и мой голос прозвучал отрешенно, будто из другого конца туннеля. — Всё в порядке. Я просто... концентрируюсь на службе. «Шторм-10» — это не место для личного.

— Это чушь, — тихо, но твёрдо сказал Грейсон. Его первое вмешательство в разговор прозвучало как выстрел. — Каждый здесь — личность. Со своим прошлым, которое влияет на настоящее. Ты не просто «концентрируешься». Ты прячешься. И я хочу понять, от чего. Не как командир. Как... человек, который тебя знал.

«Знавший» — ключевое слово. Оно обожгло.— Ты меня не знаешь, — вырвалось у меня резче, чем я планировала. — Никто меня здесь не знает. И это к лучшему.

— Почему к лучшему? — не отступал Макс. Его голос дрогнул. — Что такого страшного в том, чтобы быть узнанным? Мы же не враги. Я твой брат!

— Брат, который исчез на семь лет! — слова сорвались сами, горячие и горькие. Я сразу же сжала губы, но было поздно. Лавина тронулась.

Макс побледнел.— Я служил! Я обеспечивал нас! Я...— Я знаю, что ты делал, — перебила я, возвращаясь к холодному, контролируемому тону. — И я сделала свой выбор. Я солдат. Всё остальное... не имеет значения. Я изменилась. Примите это.

— Как именно ты изменилась? — спросил Грейсон. Его вопрос был не эмоциональным, а аналитическим. Он смотрел мне прямо в глаза, и казалось, он видит не моё лицо, а схемы в моей голове. — Раньше за твоей злостью была уязвимость. Сейчас за твоим контролем — пустота. Что заполнило эту пустоту, Морган? Что в неё встроилось так прочно, что даже мы стали угрозой?

Его проницательность была невыносимой. Он копался не в чувствах, а в механике. И был страшно близок к истине.— Война, — коротко бросила я. — Война всё заполняет. И она ничего не оставляет после себя. Ни злости, ни уязвимости. Только функционал.

— Это не ответ, — покачал головой Макс. — Ты говоришь, как робот. Мы хотим понять тебя. Не сержанта Картер.

Я поднялась. В висках стучало. Их слова — «робот», «уязвимость», «тебя» — били в одну и ту же незажившую точку. Контроль затрещал по швам.

— Сержант Картер — это и есть я, — процедила я сквозь зубы, но голос уже дал трещину. — Больше ничего нет. Так что перестаньте копаться.

— Мы не копаемся, мы пытаемся до тебя достучаться! — Макс тоже встал, его лицо покраснело от обиды и беспомощности. — Что с тобой случилось? Почему ты стала такой... ледяной? Я твой брат, чёрт возьми! Я имею право знать!

Право. Право знать. Белая горячая ярость, которую я так долго держала в ледяном плену, вырвалась наружу.

— Ты не имеешь НИКАКОГО ПРАВА! — мой крик прозвучал хрипло, дико, заглушив тихую музыку из основного зала. — Ты ушёл! Ты поставил галочку «сестра под присмотром» и с чистой совестью исчез на семь лет! Ты не имеешь права сейчас приходить и требовать отчёта о том, во что я превратилась, пока тебя не было! Ты проспал всю войну, Макс! Мою войну! Так что не лезь ко мне со своим «правом знать»! Ты ничего не заслуживаешь, кроме моего молчания!

Я видела, как мои слова бьют по нему, как нож. Он отшатнулся, будто его ударили физически. В его глазах было чистое, неподдельное страдание. Но остановиться я уже не могла.

— Ты хочешь знать, почему я «ледяная»? Потому что всё тепло, всё человеческое, что во мне было, сожгли дотла! Годами! А ты даже не потрудился заметить дым! Так что да, теперь здесь лёд. И он крепкий. И он не растает. Ни для тебя. Ни для кого. Оставьте меня в покое. Это последнее, что я у вас прошу. Оставьте меня в покое.

Я резко развернулась, с такой силой толкнула дверь, что она ударилась о стену, и выбежала на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, но не охладил пылавшие щёки. Я шла быстрыми, сбивчивыми шагами, не зная куда, просто чтобы уйти. Прочь от их глаз, от их вопросов, от обжигающей правды, которую я всё-таки выкрикнула, даже не назвав её по имени.

Через три минуты я добралась до внедорожника которых нам выделили на базе, стоявшего в тёмном переулке за баром. Дрожащими руками стала искать ключи в кармане. Сейчас, сейчас я уеду. Вернусь на базу. Запрусь в своей комнате. И больше никогда...

Сильная, но аккуратная рука обхватила моё запястье.

Реакция была мгновенной и животной. Не мысль, не расчёт — чистейший инстинкт выживания. Мой свободный локоть рванулся назад, в солнечное сплетение того, кто держал. Второй рукой я попыталась вывернуть захват, одновременно резко приседая и отшагивая, чтобы разорвать дистанцию. В глазах потемнело от адреналина. Не «Грейсон». Не «свой». Угроза. Захват сзади.

— Морган! Это я! Стой!Его голос прозвучал у меня над ухом, сдавленно — мой локоть всё же задел его. Но его хватка не ослабла, а стала другой. Он не просто держал — он контролировал. Он поймал мою вторую руку, ловко парировал следующий слепой удар пяткой, и в следующее мгновение моя спина упёрлась в холодную кирпичную стену бара. Он прижал меня к ней, не всей тяжестью, но достаточно, чтобы обездвижить. Не больно. Твёрдо. Как фиксируют бойцового пса, сорвавшегося с цепи.

— Дыши, — его голос был низким, резким, но не злым. Командным. — Морган, смотри на меня. Это Грейсон. Никто не нападает. Дыши. Считай. Раз.

Я металась, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. Панцирь паники сжимал грудь.— Отпусти! — это был не крик, а хрип.— Сначала успокойся. Два. Вдох-выдох. Три.Он говорил медленно, чётко, его лицо было так близко, что я видела в полутьме его глаза — не испуганные, а сосредоточенные. Он смотрел на меня не как на женщину или сестру, а как на солдата в состоянии боевой истерики. И это, как ни парадоксально, начало действовать. Его тон не оставлял места эмоциям. Это был протокол.

Дыхание вырывалось прерывистыми рывками. Я перестала вырываться, уставившись в его грудку, чувствуя, как бешено бьётся моё сердце и... его. Ровный, сильный ритм.— Четыре, — прошептал он. — Всё. Всё, Картер. Тихо. Угрозы нет.

Постепенно, дрожь в теле начала стихать. Дикий взгляд сменился остекленевшим от стыда и опустошения. Я обмякла, и он, почувствовав это, ослабил хватку, но не отпустил полностью, продолжая придерживать мои запястья, прижатые к стене по бокам от моей головы.

— Всё? — спросил он тихо.Я кивнула, не в силах выговорить слово. Отвернулась, глотая ком позора.

— Хорошо, — он отпустил мои запястья, но не отошёл, блокируя меня собой от пустого переулка, создавая временное, тесное пространство, где была только эта стена, он и я. — Что это было?

— Не твоё дело, — прошипела я.— Когда моя подчинённая, мой товарищ по команде и человек, которого я... знаю, реагирует на дружеское прикосновение как на смертельную угрозу — это моё дело, Картер. Это дело всей команды. Это брешь в безопасности.

Он снова говорил как солдат. Это было спасительно.— Это... рефлекс, — солгала я.— Это не рефлекс, — он отрезал. — Это условный рефлекс. Приобретённый. Объясни.

Я молчала, смотря в темноту за его плечом.— Ладно, — вздохнул он, и в его голосе впервые за вечер прокралась усталость, не солдатская, а человеческая. — Не объясняй. Но ответь мне на один вопрос. Тот крик в баре... это было про него? — он кивнул в сторону бара, где остался Макс. — Или про что-то другое? Про что-то, что было... до армии?

Мой вздрог выдал меня. Он всё понял.— Я не знаю деталей. И не хочу знать, если ты не готова. Но теперь я знаю главное. То, что с тобой случилось, — его голос стал тише, — это не про Ирак. Ирак был просто... продолжением. Правда?

Я сжала зубы, чувствуя, как по щеке катится предательская слеза. Я не стала её смахивать. Пусть видит. Пусть видит, что его ледяная машина может течь.— Правда, — выдохнула я, едва слышно.

Он долго смотрел на меня, а потом просто кивнул.— Хорошо. Значит, мы имеем дело не с боевой травмой. А с чем-то более глубоким. И это... меняет дело.Он отступил на шаг, давая мне пространство. Но его взгляд не отпускал.— Я не буду лезть. И Макса усмирю. Но, Морган... стены, которые ты построила, они защищают не только тебя. Они ослепляют. А в нашей работе слепота убивает. Подумай об этом. Не как о сестре. Как о солдате.

Он повернулся и пошёл назад к бару, оставив меня одну в темноте, прижатой к стене не его руками, а тяжестью его слов. Он понял. Не всё, но достаточно. И его понимание было страшнее любых расспросов Макса. Потому что Грейсон не требовал правды. Он её вычислил. И теперь она была между нами — невысказанная, но узнанная. И с этим предстояло жить.