Глава 50

Я возвращаюсь

Прощаться с Ричардом и Джулианом нелегко, но я говорю им, что надеюсь вернуться. Битл дает мне свой электронный адрес и дарит пояс. Пусть не совсем то, что я ношу, но это не повод отказываться. В эконом-классе перелет до Нью-Йорка дается мне несколько труднее, чем в первом, но у меня есть мой айпод и мысли об Оливере, помогающие отвлечься. Когда я наконец оказываюсь дома, отец ведет меня ужинать и задает миллион вопросов. За десертом, своим любимым тирамису, он сообщает мне кое-что, что я не в состоянии понять сразу. — Я договорился для тебя о встрече с Энни. Господи. Энни Лейбовиц? Я поперхнулась своим шоколадным тортом. — Что? — Она прочитала статью в «Таймс» и позвонила мне среди ночи. — Жесть. — Это потрясающее знакомство. И наверное, она самый легендарный фотограф своего поколения. Да любого поколения, честно говоря. Я вспоминаю, как маленькая вырезала ее фотографии и делала из них коллажи. Ее портреты, как окна в души людей. — Она потрясающая. На самом деле я тоже хочу начать снимать портреты. — Ну, ты сможешь помучить ее на эту тему. Мы поедем к ней домой, в Хэмптон. — Круто. Когда мы выходим из ресторана, он кладет руки мне на плечи. — Кстати, Луна. Это я положил рекламку концерта в посылку. Так что я не удивлен твоей поездкой в Париж. Надеюсь, Ричард поехал с тобой. — Конечно, — отвечаю я и добавляю: — На вокзал. Он смеется и треплет меня по волосам. — Папа! — Да? — Спасибо. Я не могу расспрашивать его насчет актрисы. Не сейчас. Может быть, Битл права, некоторых вещей лучше не знать. Я знаю своего отца и уверена: это был обычный дружеский поцелуй. Я спрошу его когда-нибудь, но теперь я научилась понимать, что и когда уместно. Мы приезжаем домой, и он включает видео, которое, как говорит, никогда никому не показывал. Он снял его на «Супер-8», в одни из первых выходных, которые они провели с мамой. В кадре появляются солнечные лучи. — Пальцы неба, — комментирует отец. Они в загородном доме у озера, мама совсем молодая. Она танцует на причале, и отец за кадром смеется. Потом он сталкивает ее в воду прямо в платье. Она пугается, но тут же понимает, что там достаточно глубоко и она не ударится. Когда мама выныриваете мокрыми волосами и стекающей с носа водой, то выглядит еще красивее. Слышно, как вздыхает мой отец и поют птицы в лесу. Потом кадр погружается в полную темноту за исключением одной-единственной свечи. Мама улыбается в камеру, на ее губах капли красного вина. Потом в кадре появляется лицо отца, который светится от счастья. Последние несколько секунд мама сидит в машине и подпевает радио, на фоне мелькают деревья. Когда видео заканчивается, мы сидим в тишине и смотрим на темный экран. Наконец отец произносит: — Хорошие были выходные. Впервые за долгое время я вижу, что его глаза светятся. Как будто он вдруг вновь стал самим собой. Мы долго обнимаем друг друга и расходимся спать. Я рада снова оказаться у себя в комнате. Когда я закрываю глаза, до меня доносятся звуки игры Оливера. На этот раз я знаю, он играет для меня. Утром Оливер ждет меня на крыльце. — Пятнадцать! — кричит он, поднимаясь мне навстречу. Он изменился. Как он сумел вырасти за две недели? Я понимаю, что мои туфли не очень подходят к платью, но у всех свои недостатки. — Привет. Я пытаюсь вести себя холодно, Оливер еще не объяснил историю с Рейчел-один. Как будто прочитав мои мысли, он говорит: — Понимаешь, она мне очень нравилась в тринадцать лет. Наши родители знакомы, мы отдыхаем неподалеку в Хэмптоне. Она себя так мерзко вела со мной. Мы идем на восток и покупаем содовую с маленькой тележки. Оливер пытается расплатиться, но у него при себе только фунты. Моих денег хватает только на одну бутылку, так что вторую продавец дает нам бесплатно. — И тут, прямо перед концертом, она принялась мне звонить и говорить, что скучает. И должно быть, Рейчел что-то сказала своим родителям, потому что даже мой отец пытался ее поддерживать. Но потом я узнал про их спор и чувствовал себя таким идиотом. Это даже хуже того, когда она меня отшила в тринадцать лет. Я попался в ее ловушку, но только на пару дней. Она насквозь фальшивая. Но с ней все кончено. Я всегда хотел встречаться с тобой. И я почувствовал, что ты рядом, перед тем как начал играть, тогда, в Париже. Понимаю, как это звучит, но я представил… Я представил, что мы с тобой одни в театре. Думаю, это самое трогательное, что мне когда-либо говорили. Мы смотрим друг на друга, и у нас от нежности выступают слезы на глазах. По дороге обратно он говорит: — Оксфорд — это, конечно, очень круто, но как-то страшно. — Ну да, а играть в битком набитом концертном зале в Париже — это так, мелочь. Он улыбается и жестом приглашает меня войти. Мы поднимаемся к нему в комнату. Оливер подходит к окну, которое выходит на мой дом, и затем поворачивается. Он искренне улыбается, его глаза светятся. Над головой расходятся лучи света. Он отходит от окна, и солнце на секунду ослепляет меня. Мы уходим в тень и медленно идем навстречу друг другу. Оливер протягивает руки, и я прижимаюсь к нему. Впервые со смерти мамы пропало ощущение, будто мое сердце стиснули огромные руки. Сейчас я чувствую себя невесомой, словно кто-то развязал узел внутри меня и я раскрываюсь, как цветок. [1] От англ. Tile — плитка. — Здесь и далее примеч. пер. Его часто называют Кайлом, и он обижается. Мой дядя, университетский профессор, живет в Италии. На десятый день рождения он подарил мне маленькую книжечку сонетов Шекспира, и иногда я читаю Тайлу свои любимые. Ему всего десять, но брат делает вид, что понимает. Думаю, ему нравится, как мелодично сочетаются слова. Тайл — хороший слушатель и почти всегда позволяет мне оставаться одной по первой просьбе. Если бы вдруг прилетел джинн и предложил выбрать какого угодно младшего брата, я предпочла бы оставить Тайла. От него хорошо пахнет, он никогда не разговаривает с набитым ртом и никому не выдает мои секреты. Вот, кстати, один: я помню, как сказала, что не схожу с ума по мальчикам, потому что они непредсказуемые и неопрятные, но есть один, за которым я наблюдаю с восьми лет. Он очень аккуратный. Живет в доме напротив. Ходит в школу где-то за городом. Мне нравится думать, что она расположена в каком-то экзотическом месте вроде Барбадоса. За семь лет сосед сказал мне не больше десяти слов. Иногда, читая сонеты Шекспира, я думаю о его гриве светлых с рыжеватым отблеском кудрей и о том, как он размахивает своей школьной сумкой. Он на год старше меня, и его зовут Оливер. Он ходит со странным изяществом, будто плывет над землей. А еще Оливер так хорошо играет на виолончели, что волоски на руках встают дыбом. Иногда я лежу на кровати и представляю, будто его музыка написана только для меня и в окно вливается посвященная мне серенада. Музыка воспринимается лучше, если слушать ее, закрыв глаза.