Глава 7. Блять, что?

     Утром стало легче.

     После разговора на крыше Донна Мария силком потащила его на общую кухню в их доме и заварила им крепкий чёрный чай.  Они просидели так до поздней ночи, и, когда зевки Марии стали учащаться, уже Гарри заставил ее пойти спать.

     Он чётко для себя решил, что сегодня извиниться перед Жоао, но после работы, потому что сейчас его не найти.

     Энрике лежал под стареньким «Фольксвагеном», пытаясь открутить приржавевший болт на выхлопной трубе. Пот заливал глаза, футболка прилипла к спине. Он тихо ругался по-английски, используя выражения, которые когда-то подслушал у Хагрида.

     Он чувствовал себя ровно так же, как перед встречей с Марией.  Как правильно попросить прощения, чтобы не обидеть еще больше? Пусть, по словам Марии, Жоао совсем не обижался, Энрике считал себя моральным уродом.

     — O que você está fazendo?*, — раздался звонкий голос сверху.

     Гарри замер с инструментом в руке.

     Блять, блять, блять, бляяяяяяяя.

     Нет, только не сейчас! Он еще не готов!

     Из-под машины показались босые ноги; мальчик уселся прямо на землю, свесив ноги в импровизированную яму.

     — Работаю, — буркнул Гарри, не узнав собственного голоса и вытирая руки о тряпку, — Ищу проблему.

     Жоао кивнул с умным видом:     — Машина болеет?

     Энрике усмехнулся. Он не видел лица Жоао, но был точно уверен, что мальчик пытался найти причину, даже самую абсурдную, чтобы поговорить.

     Кажется, он правда не злился и не обижен.

     — Точно. У нее кашель.

     Жоао хихикнул:     — Ты смешно говоришь, Энрике.

     Энрике вылез из ямы и сел рядом, все еще виновато улыбаясь.     — Я знаю, — вздохнул Гарри, — Донна Мария говорит, что мой португальский похож на речь пьяного портового грузчика.     — Она добрая, — серьёзно сказал Жоао.

     О, знал бы ты насколько эта женщина божий одуванчик.

     В голове Энрике до сих пор звучит её такое родное и теплое «filhinho»**.

     — Жоао, — аккуратно начал Гарри. Не скакать же ему вокруг этой темы до старости, ну?, — Ты это… Прости меня, — парень глянул ему в глаза, такими чистыми и светлыми, что Энрике стало совестно еще больше. Он не заслужил к себе такого отношения,   — За то, что нагрубил тебе. Правда, прости, я не знаю что на меня нашло и…, — он вдруг замолк.

     Жоао без слов и каких-то объяснений протянул свои ладошки к Гарри и прижался к его груди.

     Энрике глупо хлопал глазами.

     Блять, что?

     Не зная, куда деть руки, Гарри неловко прошелся по спине Жоао, а после слегка приобнял за плечи.

     — Давно мечтал так сделать, — прошептал тихо-тихо куда-то в шею, — Как только тебя увидел, наверно.

     Гарри замер второй раз за утро.

     Что он только что сказал? Давно мечтал так… Блять, что!?

     Он напрягся, а Жоао, как ни в чем не бывало, приподнял голову:     — Не извиняйся, Энрике, — их лица оказались на одном уровне в непозволительной близости. Ему сколько блять? Тринадцать?, — Донна Мария мне все рассказала, да я и сам бы понял. Ты приехал в гребаную Бразилию из… Британии? Вряд ли ты сделал это от хорошей жизни, — он освободил одну руку и заправил прядку волос, давно отросших, Гарри за ухо и остановился ладонью на скуле.     Сердце Энрике зашлось в бешеном темпе.

     — Жоао, что ты делаешь?…, — выдавил он, намекая на все сразу. Не ну блять что за пиздец?

     — Приходи завтра на мой день рождения, — безапелляционно предложил мальчик, будто не замечая смущения Гарри. Его глаза бегали по лицу напротив, он мог рассмотреть каждую черточку в зеленых радужках, при большом желании, но до Энрике только сейчас дошел смысл сказанного.

     — У тебя день рождения?, — Жоао кивнул, — И сколько тебе исполняется?

     — Пятнадцать, — самодовольно усмехнулся Жоао, уже зная реакцию. Его умилили недоумевающие глаза Энрике и он любовно очертил пальцем линию его челюсти, — Я знаю, что не выгляжу на пятнадцать. Но это на первый взгляд.

     Гарри присмотрелся лучше, изучая лицо мальчика, словно видел впервые. Удивительно, но у него даже есть какие никакие, но намеки на легкую щетину на подбородке. И как он раньше не замечал?

     Они все еще находились в не самом удобном положении, у Жоао затекла спина и он, нехотя, распустил кольцо рук и прохрустел позвоночником.

     А потом снова прильнул к груди.     — Ты придешь?

     Так, это уже ненормально.

     — Жоао, я тебя не понимаю, — Энрике заставил его сесть по-человечески и заговорил, держа за предплечья, — Зачем ты это делаешь? Зачем обнимаешь? Тебе не кажется, что это выглядит как-то… ну…, — Гарри покраснел, а Жоао, кажется, всё это ужас как забавляло.     — По-гейски?, — усмехнулся он.

     Гарри немного помолчал и сложил руки на коленях:     — Да.

     Мальчик, который оказался юношей, тихо засмеялся:     — Энрике, ты что! Ты же мне как брат! Признаю, перегнул, но я ж не знал, что ты так восприимчив! И ты так и не ответил на мой вопрос, — видя замешательство, уточнил, — Ты же придешь на мой день рождения? Пока думаешь…, — Жоао спрыгнул в яму и смотрел на Гарри снизу вверх, — Давай я помогу.

     Несколько часов стали для Гарри настоящим испытанием и проверкой на прочность. Жоао все время находился слишком близко, прося подать что-либо или внимательно наблюдая за процессом его работы.

     Он не понимал, что произошло. Это не проходило на дружеские или «братские» объятия, как утверждал Жоао, а все действительно выходило более чем романтично. Все эти ласки, касания лица и какой-то другой взгляд Жоао… Нет, здесь определённо что-то не так.

     У него завтра день рождения. Блять. Гарри горько усмехается. Совсем недавно он размышлял насчет их похожести, а тут…

     У чертового Жоао день рождения в блядское тридцать первое июля.

     Таких совпадений просто не бывает.

     — Дай мне тот… как его… «alicates».     — Плоскогубцы?     — Нет! Кусачки!     — Это называется кусачки, — Энрике держал их в руке.     — А это тогда что?!, — он указывал на плоскогубцы.

     Они спорили, смеялись, и Гарри даже забыл об утреннем экспириенсе, поймав себя на мысли, что, а да и похуям, дружеские обжимания так дружеские обжимания. Но какой-то кусок сомнения не давал ему покоя.

     Жоао ушел к полудню, ссылаясь на то, что должен был помочь отцу еще два часа назад, и припомнил про деньрожденскую вечеринку.     Придет вся фавела.

***

     К вечеру стало еще жарче, в комнате слишком душно и Энрике, открыв окно нараспашку, чтобы проветрилось хоть немного, решил сходить на пляж. Арендовал доску для серфинга и скользил по волнам до заката. У него даже неплохо получалось. Пару раз свалился в воду, но и купальный сезон никто не отменял, так ведь?

     Они забились с Жоао, что он не сможет поздравить его на чистом португальском и Гарри, слишком уверенный в своих силах за сутки составить, а самое главное выучить!, поздравление, уселся возле воды на песок с блокнотом и разговорником, одолженным у Донны Марии.

     Драко стоял в тени пляжного бара, одетый в дорогую льняную рубашку и светлые брюки. Он выглядит неуместно, как модель из каталога для богатых туристов. Он смотрит на человека у воды, загорелого, в простых шортах и выцветшей футболке.

     Драко делает глоток и оставляет стакан. Идет по песку, оставляя за собой идеальные, глубокие следы, подходит к Гарри и останавливается в паре метров, заслоняя закатное солнце.

     — Поттер, — голос не насмешливый — усталый.

     Гарри медленно поворачивает голову, его взгляд скользит по фигуре, по дорогой одежде, по знакомому, но вдруг повзрослевшему лицу так же, как совсем недавно он бороздил по океану. В глазах нет удивления.

     — Я Энрике, — говорит по почти без акцента, но Драко это игнорирует:     — Интересно, что я нашел тебя первым. Министерство, авроры… они идиоты, — он усмехается в своей манере, — А я просто следил за твоими деньгами. Ты снял довольно много из Гринготтса перед уходом. Это было несложно.     Гарри снова смотрит на волны:     — Зачем ты здесь, Малфой?

     Драко садится рядом с ним, но на почтительном расстоянии, чувствуя крайнюю степень неловкости.

     — Мой отец… он умирает в Азкабане. Его посадили через два дня после того, как пропал «Национальный герой», — следит за реакцией, но Энрике слишком вымотан для препирательства. Ему и Жоао хватило, — Только не от дементоров, а от стыда. От того, что он сделал, во что превратил нашу семью, — голос наполняется ненавистью, пальцы сжимаются в кулак.

     Он делает паузу, а Гарри молчит. Что за день сегодня такой?

     — Я пришел сказать, что мне жаль. Не за то, что был Пожирателем — меня заставили, — Драко утыкается взглядом в собственные колени, — А за то, что я был таким ублюдком все эти годы. За всё, — Он достает из кармана маленький предмет и кладет его на песок между ними. Это старая, потрепанная «Расширенная теория трансфигурации», та самая, которую Гарри одалживал ему на шестом курсе.

     Гарри смотрел на книгу, затем на Малфоя, такого инородного в трущобах в своей аристократической красоте.

     — И что? Ты хочешь, чтобы я сказал «прощаю тебя»? Чтобы мы стали друзьями?, — в нем нет злобы. Ему, по большей части, все равно, — Посмотри вокруг, Малфой. Это не Хогвартс, здесь нет факультетов. Здесь есть жизнь и есть смерть. И я выбрал жизнь, — Гарри встает, отряхивается от песка, — Ты хочешь искупления? Ищи его сам. Не у меня, — он берет доску для сёрфинга и уходит к фавелам, оставляя Драко одного на пляже с его извинениями и старой книгой.

     Малфой этого не видит, но по лицу Энрике пробегает страх, а его самого бьет крупная дрожь.

     Его нашли.

     Блять.

_______________

*Что ты делаешь?

**Сынок